Чтение онлайн

Александр Проханов. С вашим предшественником Адамовым мы вели беседу нелицеприятную, и он абсолютно откровенно говорил о том, что слепая антиядерная волна "охранительности" ведет к застою, а безумный авангард чреват опасностями.

Известно, что перед реформаторами ядерной отрасли сегодня стоят несколько ключевых задач. Одна из них условно звучит так: желая накопить внутренний ресурс для того, чтобы аккумулировать его, направить в зоны наиболее динамичного развития, создается некая генерирующая корпорация, которая должна охватить и проинтегрировать все самое дееспособное и ликвидное в отрасли. Как бы вы объяснили эту задачу, что за ней стоит, какие на этом пути трудности, чем вы рискуете?

Александр Румянцев. Основное внимание нашей отрасли направлено на ядерно-оружейный комплекс, атомную энергетику, на поддержание научно-технического потенциала на том уровне, который бы позволил эти задачи успешно решать.

Действительно, мы делаем наработки, чтобы консолидировать средства и наиболее эффективно их сконцентрировать для решения этих задач. Но законодательная база наша такова, что в атомной энергетике мы не можем объединить инвестиционную составляющую тарифа. А если мы не можем ее консолидировать, значит, у нас нет возможности варьировать этими средствами, как мы пытались, например, при создании Ростовской атомной станции. Так мы продвинулись, обеспечили пуск. Сейчас Ростовская станция введена в опытно-промышленную эксплуатацию и с октября будет включена в штатную.

Имеются у нас и блоки высокой готовности. Это, например, Калининская станция. Мы недавно провели там выездное совещание под председательством вице-премьера Христенко, решали технические и хозяйственные вопросы, начиная с обеспечения строителей жильем... Я хочу сказать, что, имея консолидированный ресурс, мы можем маневрировать и на блоках высокой готовности осуществлять эффективно уже предпусковую подготовку и вводить их в эксплуатацию.

Что касается ресурсного обеспечения всей отрасли, процесс этот не мгновенный. Действительно, мы должны все наши высокие технологии, которыми располагаем, выводить на мировой рынок, туда, где есть востребованность. Наше свежее топливо охотно покупают за рубежом. Многие наши ядерные технологии тоже пользуются спросом. И мы хотим, чтобы вырученные деньги не распылялись. Но и здесь нельзя допустить перехлеста, нельзя так консолидировать, что не останется средств предприятиям, иначе они начнут затухать в какой-то момент. То есть должна быть разумная сбалансированность. То предприятие, которое демонстрирует высокую научно-техническую и технологическую устойчивость, должно в приоритетном порядке иметь средства и для развития своего потенциала. На слуху у всех сейчас проект по отработанному ядерному топливу. Это очень выгодный коммерческий проект...

Валентин Чикин. Простите, можно ли понять так, что до сих пор у вас есть предприятия-доноры, и предприятия-потребители, которые являются убыточными?

Александр Румянцев. Убыточных нет. Может, только одна Билибинская станция, по поводу которой мы начнем сейчас диалог с губернатором Абрамовичем. Уже отправили ему пару посланий, хотим понять ситуацию. За электричество и тепло Билибинской станции нам платят около трех процентов деньгами, чуть-чуть зачетами. Предприятие, действительно, убыточное. Других таких у нас нет. Хочу заметить, что ядерно-оружейный комплекс — это большая доля в бюджете, подход к нему не коммерческий.

Александр Проханов. Александр Юрьевич, в нашей прессе год-полтора назад появилась масса истерических публикаций по поводу того, что Советский Союз, Россия накопили драгоценные, высокообогащенные урановые запасы, которые требовали от нас колоссальных усилий, а теперь мы их разбазариваем, продаем за бесценок, включаем в низкообогащенную технологию. Это является чуть ли не национальным преступлением.

Валентин Чикин. Ваш предшественник давал по этому поводу ряд объяснений, утверждал, что никакая это не распродажа, что это всего лишь малый процент наших запасов. А деньги на самом деле нужно откуда-то брать, чтобы отрасль разморозить. В какой стадии реализации находится проект "ВОУ-НОУ"?

Александр Румянцев. Ваш вопрос очень кстати. Этому проекту уже восемь лет. Как раз вылетает наша делегация на переговоры с департаментом энергетики США, будем решать, как сотрудничать дальше по этой проблематике.

А насчет разбазаривания — ничего мы не разбазариваем! Мы продаем уран для атомных станций всего-то трехпроцентного обогащения. Оружейное же обогащение — это 90 процентов. А мы берем лишь маленькую толику. И это все определено нашими международными обязательствами по сокращению оружейных материалов, которые мы и Соединенные Штаты взяли на себя. Мы здесь, можно сказать, поспешаем не торопясь. Берем часть оружейного урана, переводим его в атомно-энергетический и поставляем. Суть проекта "ВОУ-НОУ" состоит в том, что из высокообогащенного урана производится низкообогащенный. И цены, повторяю, не демпинговые. Здесь нас не загоняют в тупик, хотя мы считаем, что цены должны быть выше. Ну а ту природную компоненту естественного урана, который добывают, возвращаем и реализуем в других местах, частично на американском континенте. Это нас не устраивает. Мы хотим, чтобы американцы покупали у нас обогащенную часть, природную, и ничего нам не возвращали.

Александр Проханов. Эти ресурсы вы аккумулируете у себя или у вас значительную часть отбирает бюджет?

Александр Румянцев. Деньги на развитие отрасли поступают в федеральный бюджет. Там есть строка, сколько мы наработали и столько пойдет на развитие отрасли. За эти 8 лет удалось переломить ситуацию, и мы за 2000 год выдали электроэнергии на наших атомных станциях столько же, сколько в советский период. Наверное, наша отрасль первой вышла на показатели советского периода. И мы гордимся этим. Добились такого результата без прибавления мощностей. Только за счет того, что сохранили потенциал, обеспечили нужный уровень зарплаты, технической вооруженности, обеспечили уровень безопасности, согласно международным правилам. На текущий год мы запланировали еще больший рост и все это благодаря в том числе и проекту "ВОУ-НОУ".

Александр Проханов. Теперь о том, что на поверхности, вокруг чего кипят страсти, закручиваются конспирологические истории, про что в народе говорят "ядерные отходы". С одной стороны, эти страхи народные абсолютно понятны. Они имеют под собой почву, вспомним Чернобыль. Народ боится как бы сатаны в ядерном реакторе. С другой стороны, мы прекрасно понимаем, что экологические истерики, которые закатывались, закатываются и еще, очевидно, будут закатываться, иногда не совсем бескорыстны. Спецслужбы самые разные давно оседлали экологическое движение и используют его для приостановки тех или иных индустриальных программ... Я совсем недавно был на Ижорском заводе, видел кромку завтрашнего дня — приготовленные новые емкости, этакое драгоценное стерильное чудо... Но вот мы спотыкаемся на принятии законодательного акта, открывающего широкие возможности "ядерного оборота". В чем драма принятия этого закона? В чем драма пугающей транспортировки? Консервации?

Александр Румянцев. Мы 25 лет транспортируем отработанное ядерное топливо с наших атомных станций и перерабатываем его. Все технологии у нас есть. А столько шума вокруг, потому что это очень выгодный проект с коммерческой точки зрения и у нас есть все условия для его осуществления. Дело заключается в том, что технологические выдержки могут составлять десятки лет, пока распадутся соответствующие фракции. И такие хранилища в свое время были построены. Наше счастье, что имелась концепция развития атомной отросли, этого сложнейшего высокотехнологичного организма.

Скорее всего по неведению нам вменяют в вину, что мы будем примитивно закапывать отходы. Для разъяснения всей операции мы сняли десятки фильмов про эти хранилища, разослали по территориям. Суть хранения в том, что в мокром хранилище, в Красноярске, помещается специальная активная зона, там идет циркуляция воды, есть мощнейшая диагностика, операторы всем этим управляют. Налажено круглосуточное производство и создано безопасное хранение отработавшего ядерного топлива.

После 20 лет хранения отходы приобретают уже совсем другое качество и не требуют никаких экстраординарных мер безопасности при регенерации. А топливо, которое пройдет стадию технологической выдержки, мы будем помещать в реакторы на быстрых нейтронах, планируется построить их целую серию. И у нас появится собственное топливо, то есть у нас открывается еще одна сырьевая база. В среднем тысячу долларов за килограмм дадут нам сейчас за технологическое хранение. Тысяча тонн — миллиард долларов. Эти деньги мы планируем через федеральный бюджет направить на реабилитацию тех наших территорий, которые пострадали от создания в нашем государстве ядерного оружия, а также применения ядерных технологий на транспорте, в оборонном комплексе и в энергетике. В первую очередь это Урал, Челябинская область, знаменитый "Маяк", где были первые реакторы, у всех на слуху озеро Карачай, река Теча, деревня Муслиюмово. Мы хотим на средства, полученные от проекта, создать новые мощности по хранению, которые есть на Западе. Это уже не влажные, а сухие хранилища. Они более перспективны и хорошо себя зарекомендовали. Мы хотим построить некий комплекс. Но, повторяю, львиная доля всех денег уйдет на социальную программу реабилитации Севера, Центральной части, Южного Урала.

Я вам скажу, что даже в Москве содержатся миллионы кюри в хранилищах, а денег ведь нет для того, чтобы утилизировать. Ну, конечно, пока работают люди, которые умеют с этой активностью обращаться, опасность невелика. Но все равно это не порядок, когда в черте мегаполиса устроены такие хранилища. Для того, чтобы свести опасность до нуля, нужны очень большие средства.

Возникает вопрос: а что будет с отработанным топливом наших атомных станций? Мол, мы забьем все хранилища чужими отходами, а свои некуда будет девать. Не разразится ли экологическая катастрофа на этой почве? Ничего подобного. Дело в том, что на наших станциях сооружены специальные хранилища , куда поступаеют на технологическую выдержку облученное топливо.