Чтение онлайн

Чтобы мои — и федоровские — слова о преимуществах самообразования не были голословными, приведу один конкретный пример. В 1875 г. в библиотеке Румянцевского музея Федоров познакомился с юным Костей Циолковским, будущим родоначальником теоретической космонавтики, и стал его помощником и наставником в деле самообразования. Годы самостоятельного ученья в библиотеке дали Циолковскому очень много, а о Федорове он потом говорил, что философ-библиотекарь своим руководством, своими беседами, разъяснениями, консультациями заменил ему университетских профессоров. Ну а о плодах, которые принесла человечеству деятельность автодидакта Циолковского, надеюсь, напоминать нет надобности.

СВЕТЛАНА СЕМЕНОВА

Человек — воскреситель по самой своей природе: он тащит на себе целый скарб памяти, как ни одно другое живое существо: открывает музеи и библиотеки, передает из поколения в поколение достигнутые знания, навыки, умения, формулы, записывает голос, создает фото-, киноизображения, достигает уже голографической иллюзии живой жизни — одним словом, стремится воссоздать, воскресить минувшее хотя бы в форме подобий и образов. Воскрешение — закон нравственной природы человека. Федоров лишь ясно ставит задачу следующего этапа: превратить воскрешение из только художественно мнимого, типового, мысленного в действительное и личностное.

Когда-то наука была служанкой богословия; сейчас же стала, по слову Федорова, "рабой фабрики и торга". Без рефлекса высшей цели в недрах познания, исследования, практического приложения наука рискует превратиться в распоясавшегося демона, который не знает, куда его занесет — в рай или ад.

Ныне наука развивается больше как техника. Федоров считал это, в конечном итоге, тупиковым путем развития, ведь техническое совершенствование — это не более чем созидание протезов к человеческим органам. Вы видите плохо, двигаетесь еле-еле, не летаете, соображаете медленно — и тогда придумываете себе очки, микроскопы, телескопы, автомобили, самолеты, компьютеры... Сегодняшняя цивилизация — это протезная цивилизация, и человек становится все слабее, изнеженнее по мере исхищрения его технических помощников. Орудийное развитие, по пути которого мы пошли, произвело колоссальный разрыв между субъектом, нами, и объектом — окружающим миром, на который мы воздействуем механизмами и машинами.

Федоров видел истинный путь в прогрессе, так сказать, органическом — начатки его мы можем представить себе, например, по йоге. Дух должен научиться управлять материей, бессознательными физиологическими процессами. В мечте Федорова человек обретает способность сам видеть далеко и глубоко, летать, как птица, трансформировать свой организм в зависимости от среды, в которой он находится...

В этом нет ничего сверхъестественного. Мы все смотрим фильмы о живой природе и не перестаем удивляться ее творящей "лаборатории", ее метаморфозам. Природе нужно — и у ее тварей меняется окраска, трансформируется орган или вырастает новый... Человек, по Федорову, должен разбудить в себе заснувшие творческие, телопостроительные силы, доступные природе на путях инстинкта, развить их, сделать сознательно регулируемыми, научиться естественному "тканетворению", "органосозиданию" ("наше тело будет нашим делом"). Так же, как обрести новые способы автотрофного питания — по типу растений, строящих свои ткани из солнечного света и элементарных веществ среды (позднее идею автотрофности научно обоснует Вернадский).

"Свой подвиг ты свершила прежде тела, безумная душа" — ставил горестный диагноз человеку еще Баратынский. Дух, душа ушли так далеко в своем углублении и совершенствовании, а тело как вышло когда-то из рук природы и шока грехопадения, таким и осталось: подверженное всем напастям, дряхлению и ранней смерти. Федоров говорил, что наше нравственное деяние будет заключаться в том, чтобы заниматься телом, подтягивать его до уровня высших прозрений и чаяний нашей души и духа. Поэтому очень важны биологические, медицинские науки, синтез всех знаний вокруг науки о жизни и человеке.

Открытие генома человека, клонирование — это очень интересные вещи, которые могут быть осмыслены в федоровской перспективе. На чем основано клонирование? Одна клетка уже содержит полный набор нашей генетической информации. В свое время святитель Григорий Нисский, обосновывая возможность воскрешения, утверждал, что душа отмечает своей неизгладимой печатью каждую клеточку человека, даже ушедшего в посмертное рассеяние. Вспомним странно-умилительный, может быть, вещий порыв любящего человека что-то сохранить от умершего любимого, хоть волосок в кулончике... Из этого волоска, как из любой другой найденной частички умершего, по идее, можно сотворить целого человека, вернуть того, кого унесло время. Впрочем, в случае клонирования речь идет разве что о создании чего-то вроде однояйцового близнеца. Воскрешение такой многоуровневой реальности, какой является человек, требует прежде всего возвращения его "я", носителя самосознания, его души. И тут особенно интересна выдвинутая белорусским ученым Манеевым теория биопсиполя как неэнтропийной, неуничтожимой, сохраняющейся и после смерти невещественной субстанции человека, того, что люди всегда называли душой. Вероятно, в будущем можно будет объединить работы по клонированию и по обнаружению этих биопсиполей, так чтобы клонирование биологического двойника умершего человека сопровождалось наделением его возвращенной "душой". Главное — необходимо, как считал Федоров, чтобы смерть и посмертное состояние стали предметом изучения и опыта.

Наука тычется в разные стороны, у нее еще нет высшего религиозно-преобразовательного задания. Как и вся современная цивилизация, она работает в основном в саморазрушительном, тупиковом векторе. Когда ей будет дана достойная ее сверхзадача, наука сотворит чудеса не меньшие, чем сейчас в технике, куда уходит пока вся мощь человеческой изобретательности, выдумки, интеллекта, души. Но для этого нужен социальный заказ, финансирование, нужно четкое понимание обществом и государством необходимости этой новой всеобщей науки, работающей буквально на благо каждой личности, живущей, жившей и какой еще только жить.

В преодолении, для начала, видового барьера человеческой жизни, срок которой не выходит пока за пределы 70-100 лет, видятся грандиозные преимущества, не только экономические, но прежде всего нравственные и метафизические, создания для начала долгоживущего человека, срок жизни которого выходит за видовой барьер в 70-90 лет. Нынешние поколения сменяются в лихорадочно-учащенном ритме: только к зрелым годам обретает человек истинное понимание и оценку вещей, как его уже вскоре убирает смерть — и он уступает место детям и внукам, которые часто начинают идеализировать то, что уже отбросили их родители, и вновь повторять старые ошибки и блуждания. Отсюда — топтание на месте, откатывание назад, отсутствие большого нравственного прогресса в человечестве. Долгожительство, нестарение, как выражается наш коллега, известный биолог Александр Халявкин, уже вполне достижимые для современной науки (при условии соответствующего фундаментального выбора и социального заказа), явятся результатом раскрытия механизмов старения и смерти, их сознательной регуляции.

АЛЕКСАНДР ПРОХАНОВ

Я полагаю, что наш "круглый стол" удался. Здесь собрались и высказались глубинные специалисты по Федорову, посвятившие его учению всю свою жизнь. Это значит, по крайней мере, то, что сегодня, спустя сотню с лишним лет, идеи Федорова живы, свеча не погасла. Смысл этого первого "круглого стола" в том, что мы, как сумели, вбросили в общественное сознание задачу пристальнее вглядеться в федоровское учение, напомнили о нем современникам.

В заключение я хочу рассказать вам один эпизод из моей жизни. Вам он может показаться кощунственным, даже отвратительным, а для меня он был знаковым. Я учился в 204-й школе Москвы, которая находится на Сущевском валу. Напротив нее — Миусское кладбище. Прежде это кладбище было огромным, оно примыкало к монастырю. Сейчас на его месте раскинут Зуевский парк. Дерева этого парка — это все кладбищенские насаждения.

Когда мы были школьниками, мы участвовали в озеленении этого парка. Приезжали машины, бульдозеры, вскрывали склепы. Из них доставали чиновников, статских советников, в мундирах, с орденами, с золотыми коронками, и все это затем куда-то развозилось, закапывалось — тогда к костям относились очень небрежно. И вот однажды мы строили футбольное поле на пустыре у парка, копали ямы для штанг. И наткнулись на могилу. Нас было человек тридцать пацанов, молодых кобельков, восьмой-девятый класс. Мы разрыли это место и вытащили оттуда прах и череп. И я помню, как мы играли в футбол этим черепом. Потом пришла пионервожатая, и мы зарыли прах с черепом обратно. По сути, мы совершили акт кощунства: мы играли трупом в футбол; это было даже не язычество, а высшее проявление атеизма.

Спустя много лет я узнал, что Федоров был похоронен на этом кладбище. Я посмотрел топографию этой могилы, и она оказалась где-то в том месте, где мы строили футбольное поле. И я до сих пор с ужасом думаю, что я мог играть в футбол черепом Федорова! Может быть, я буду наказан за это. А может быть, наоборот, понимание этого странного и страшного мистического парадокса и движет меня по Земле, заставляет преодолевать энтропию в нашем народе, в нашей стране, заставляет поддерживать гаснущее, оживлять мертвое.