Чтение онлайн

Я пришел в чувство от того, что лицом я лежал на мокром и рыхлом снегу, который мерзким холодом обжигал кожу. Моя правая рука была вытянута вперед, а левая согнута в локте и подобрана подо мной. Правая нога тоже была вытянута назад, а левая нога согнута в колене и подана вперед. Мне это положение что-то напомнило, но я так и не вспомнил что именно.

"Надо вперед. Надо ползти". И я опять двинулся вперед. Несколько раз я терял сознание, затем это сознание возвращалось ко мне и я продолжал ползти и ползти, насколько мне позволяли навалившиеся слабость и усталость. Раны на голове ныли тупой болью. Между повязкой и кожей образовывалась подсыхающая корка, но кровь постепенно наполняла правую глазницу, пленка прорывалась и кровь сразу заливала лицо тепло и неприятно. Ползти теперь уже приходилось по-пластунски, отчего вся одежда насквозь промокла. На мне были надеты лишь летнее обмундирование и теплое нижнее белье. От холода тело била крупная дрожь.

"Вот выйду к своим — там и согреюсь. Главное — не попасть к боевикам”.

Опять подводило сознание: то оставляло бренное тело, то возвращалось обратно. Тогда я вновь вслушивался в ночь и полз к шипению ракет. Вокруг то затихала, то усиливалась беспорядочная перестрелка. Нельзя было точно определить, где свои и где чужие. Единственным ориентиром для меня были взлетающие ракеты. У нашей пехоты практически не было ни ночных прицелов, ни ночных биноклей. Зато осветительных ракет — навалом, и это было мне очень даже на руку. Плохо было то, что сильно доставал собачий холод, который пронизывал все тело, кроме ступней. Они были в шерстяных носках и валенках.

Внезапно я уперся руками не в податливые стебли камыша, а в какой-то куст. Я попробовал обползти его справа или слева, но только натыкался на такие же кусты. "Ага. Это те заросли между Златозубовым и пехотой. А где-же наши? Через года слышу… блин, когда ты заткнешься." Почему-то мне не получилось догадаться отползти назад из этого тупика, и я продолжал нащупывать руками проход между кустами, пока опять не провалился в пустоту...

Сознание медленно и вновь влезло в мое тело, и впереди я услыхал чью-то речь. Кто-то невидимый громким шепотом материл кого-то. Мат был не такой уж отборный, но, главное, произносился без акцента, на чистом русском языке. "Так. Это наши. Теперь нужно, чтоб они меня с испуга не подстрелили. Надо встать и позвать на помощь". Я еще полежал немного, выжидая, пока говоривший не отведет душу полностью. Когда наконец-то его шепот затих, я медленно поднялся на ноги, руки сами собой выставились перед лицом, и сквозь стиснутые зубы я позвал:

— Эй, помогите! Помогите!..

К большой моей радости, я услыхал настороженный голос:

— Ты хто?

Я стал медленно процеживать сквозь челюсти тягучие слова:

— Я — а-а — ста-а-арший лейтена-

а-ант Зарипов.

Сразу же последовал другой вопрос:

— Ты откуда?

— Я из спецна-аза.

Впереди никак не унимались:

— Назови первую букву фамилии своего командира батальона!

То ли от холода, то ли от контузии, но у меня никак не получалось вспомнить нужную букву, и я сказал все, что вспомнил о комбате:

— Мой командир батальона — майор Перебежкин.

Впереди послышалась возня, и все тот же голос соизволил сказать:

— Ну ладно. Иди сюда.

Меня это разрешение почему-то взбеленило:

— Так и сяк вашу мать! Я не вижу. Я ранен.

Теперь уже не спереди, а откуда-то справа раздался возглас:

— Это Алик!

И оттуда ко мне побежали несколько человек. Я сразу узнал голоса майора-замполита, Валеры Златозубова и контрактника Чернова. Подбежавшие подхватили меня под руки, и вовремя: ноги стали как ватные и начали подкашиваться.

— Как там первая группа? — спросил я.

— Рассеяна по кушерям, — сказал мне Валера.

— А сколько времени?

— Полшестого, — снова ответил Валера. Меня под руки вели куда-то.

Из всех имеющихся войск как на валу, так и в штабе группировки, ни одно подразделение так и не пришло на помощь четырем офицерам и одному контрактнику, насмерть вставшим на пути рвущегося в Чечню отряда Салмана Радуева.

Боевики "прорвались" на рубеже обороны первой группы первой роты. Возьми они чуть вправо или влево, просто перескочили бы через вал и не встретили бы никакого сопротивления. Но военная судьба распорядилась иначе, и боевики Радуева пошли в лобовую атаку на несколько автоматов. До границы Ичкерии оставался всего один километр, но именно этот километр дался боевикам очень тяжело. Как чеченцы, идущие в атаку, были убеждены в своей вере — защитить любой ценой свободу Чечни, так и четверо офицеров и один контрактник спецназа ГРУ, ставшие насмерть на пути боевиков, тоже были правы в своей вере — защитить Россию как единое государство. И столкнувшись в яростной и беспощадной схватке как чеченские бойцы, так и русские солдаты, умирали с верой, что их смерть будет не напрасной и Родина будет спасена. Хотя на самом деле, убивая друг друга, мы убивали с каждым человеком еще одну частицу своей единой Родины. Слепые в своей ненависти, лютые в своей ярости, безудержные в своей мести, мы расстреливали в упор, разрывали на бесформенные куски мяса, забрасывали гранатами, убивали, убивали и убивали самих себя...

Через несколько минут после начала боя на позиции десантников у моста прибежали сначала двое солдат, а затем один офицер и еще двое бойцов. Как потом рассказывал обладатель постового тулупа, "они были, мягко говоря, в панике". Это была подгруппа из 8-го батальона, которая должна была прикрывать правый фланг первой группы первой роты третьего батальона. А еще через несколько минут позиции десантников были обстреляны из гранатометов и автоматов. Небольшая группа боевиков, подобравшаяся незамеченной, обстреляла десантников, чтобы те не смогли прийти на выручку отстреливавшимся разведчикам. В результате обстрела были ранены несколько человек; среди них был тяжело раненный выстрелом из противотанкового гранатомета полковник, все эти дни ходивший в постовом тулупе из барашка. Единственным убитым на позициях десантников оказался солдат по фамилии Коленкин...

Валерий Ганичев

3 июня 2002 0

23(446)

Date: 04-06-2002

Author: Валерий Ганичев

«РУССКИЙ ОРДЕН» В ЦК ПАРТИИ: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ (Беседа с Владимиром БОНДАРЕНКО)

Владимир БОНДАРЕНКО. Как начинался твой русский путь, Валерий Николаевич? Казалось бы, комсомольская молодость, быстрая карьера в ЦК ВЛКСМ — как тут осознать себя русским? Все тогда распевали песенку на слова Роберта Рождественского "Наш адрес не дом и не улица, наш адрес — Советский Союз", все считали себя просто советскими, даже в паспорт собирались внести графу "советский". С утра до вечера твердили и по радио и по телевидению, что все мы "родом — из Октября". И до 1917 года не было ничего путного, ничего хорошего. И вдруг не откуда-то снизу, с отброшенных историей замшелых островков уцелевшей лапотной Руси, а в кругах молодых коммунистических лидеров, военных, ученых, заговорили о соборности, об особом пути России, о тысячелетней истории. Вас назвал своим главным идеологом первый космонавт мира Юрий Гагарин, что и послужило концом вашей блестящей номенклатурной карьеры. И это была русская национальная идеология. Как ты сам к ней пришел? Что побудило тебя искать русский путь в советском обществе?

Валерий ГАНИЧЕВ. Мы — дети Победы. Наше послевоенное поколение восхищалось и восторгалось подвигами отцов. Мы чувствовали себя центральной мировой державой. Но, к счастью для нас, в период нашего взросления русское не было запрещено. Все мы помнили знаменитый тост Иосифа Сталина за русский народ. Может быть, этот тост и стал впоследствии причиной возникновения русского национального движения?! А потом последовали и исторические фильмы, романы о русских героях, о Суворове, Нахимове, Петре Великом, Иване Грозном. Это все тоже поднимало наш патриотизм. Мы все в юности с восторгом смотрели фильмы "Александр Невский", "Богдан Хмельницкий", "Суворов", позднее запрещенный. Там был эпизод: вбегает солдат и кричит: "Наши взяли Прагу", это предместье Варшавы, а в то время у нас началась большая любовь с Польшей…Надо признать, Сталин тогда допускал русскую пропаганду. Исторические книги сегодня уже незаслуженно забытых писателей: "Севастопольская страда", "Цусима", "Порт-Артур", "Дмитрий Донской"… Мы и красных воспринимали прежде всего как русских, а у беляков была — Антанта. Это поле, на котором и прорастал будущий русский патриотизм.

В. Б. Но вот прошло детство. Прошла юность, осталась эта русская закваска, позади уже и Киевский университет, и работа в Николаеве в комсомоле, новый рывок — ЦК ВЛКСМ, там-то вы не могли не чувствовать некоего противодействия вашим русским замашкам, никакие ссылки на Сталина, которого уже не было, не помогли бы. Скорее шла война со всем русским и в культуре, и в литературе. Чувствовали вы это противодействие? Глухое, а то и явное неприятие вашей русскости во взглядах? И как вы чувствовали своих в этой номенклатурно-партийной среде? Были ли свои? Кто-то в ЦК содействовал открытию клуба "Родина", обществу охраны памятников? Где концентрировались русские круги советского общества?

В. Г. Я настаиваю: все мы, позже осознавшие себя русскими и возглавившие те или иные русские национальные организации, были воспитаны в русле военного патриотизма.

В. Б. Значит, все-таки Великая Отечественная война родила русский путь? Дала возможность формированию русской национальной элиты?

В. Г. Безусловно. И поэтому, когда я оказался на комсомольской работе, то очень быстро вошел в число тех, кто придумал и разработал поход по местам боевой славы нашей молодежи. Ведь десятки миллионов молодых людей участвовали в походах по местам боевой славы. Штаб возглавлял Маршал Конев. А уже развивая идеи этого движения, я написал записку о воспитании патриотизма на примерах памятников русской культуры. Соловки, протопоп Аввакум, Ломоносов. Передал записку в ЦК ВЛКСМ. Помню, выскочила секретарь ЦК ВЛКСМ Марина Журавлева и закричала: "Смотрите, что он предлагает: протопопа Аввакума в качестве героя? Но была и поддержка по нескольким каналам. Русский дух уже засел в головах некоторых наших лидеров. Первый, кто меня поддержал, это главный редактор журнала "Молодая гвардия" Анатолий Васильевич Никонов. Его я считаю предтечей всего русского движения. Фронтовик, закончил исторический факультет МГУ, все, что связано с русским патриотизмом, он бережно обкладывал всем необходимым советским содержимым, подбирал спасительные цитаты из классиков, он приучал нас работать в стилистике того времени. Я перешел к нему заместителем главного из ЦК ВЛКСМ в конце 1963 года. Возможно, что с его помощью и с помощью Павлова, тогдашнего руководителя комсомола, они меня из студенческого отдела перевели сначала заместителем заведующего по вопросам печати. Вот там-то я и увидел, кто заправлял почти во всех органах советской печати — те же, что и сейчас заправляют. В то время я познакомился и с другими столпами русского возрождающегося движения — с Ильей Сергеевичем Глазуновым и Владимиром Алексеевичем Солоухиным. Каждый из них раскрывал передо мной те или иные красоты древней русской культуры. С Ильей Глазуновым мы сдружились, он мне давал очень многие полезные книги, которые были для меня недоступны: книги о потерях и трагедиях русского народа, о виновниках трагедии. Скажем, он протягивает мне книгу: вот полистай фальшивку, "Протоколы сионских мудрецов", тебе как историку будет полезно знать, как ее состряпали… Вот и читал из его рук такие фальшивки, многое становилось ясным. Мы с ним много ездили по России, я опубликовал в журнале "Молодая гвардия" его первую автобиографическую повесть "Путь к себе". Это было осознание его истоков России, его путь в русскость. А у Владимира Алексеевича Солоухина была своя программа, связанная с крестьянством, с возрождением крестьянства. В этот период, 1962-64 гг., фактически начинало утверждаться русское национальное мировоззрение. До этого оно удерживалось в рамках военно-патриотического движения. И вдруг осозналось шире, как государственное мировоззрение. Журнал "Молодая гвардия" в тот период был главным очагом русского духа.