Чтение онлайн

Петр Первый в представлении всех властей оказался великим реформатором, и этот миф поддерживается изо всех сил (единственная, кто сказала о нём правду, была Екатерина Дашкова, президент Академии). Его исполинский облик возвышается на стрелке Москвы-реки под самое небо, одним своим видом возвещая рабичишкам, кто на этой земле истинный хозяин.

Да, когда-то по прихоти своей в чужеземной стороне Пётр помахал топоришком. Может, и отесал пару шпангоутов, на большее не достало бы сил, ибо молодой государь был слаб здоровьем, да и эта игра в плотника скоро бы прискучила ему; но, вернувшись в Москву, он уже палаческим топором самолично, для устрашения Руси, отсёк семьдесят шесть голов. Этот случай и поныне потрясает воображение, удивителен даже для европейской жизни, где всякого зла случалось, но западные историки почему-то не обратили на неё взгляда, словно бы ученые головы, пугаясь петровского лютого топора, были повернуты в нарочито заданную сторону.

А создателя государства Ивана Грозного они по сю пору усердно мажут дёгтем и линчуют на всех перекрестках Европы, с усердием сочиняя небылицы, лишь потому, что Грозный боролся с изменниками и ересью жидовствующих, а протестант Пётр поддержал её и нарочно распахнул окно на Запад, припустил на Русь гиль и сором. Это Пётр окончательно, почти на двести лет закабалил, надел петлю на шею русского мужика; это в его бытность пошли на добровольный костёр десятки тысяч крестьян, только чтобы не изменить православной вере, приняли мученический терновый венец, уподобляясь Христу; это в бытность Петра были сронены колокола и церковь лишилась голоса; был изгнан с престола патриарх, а его место заняли лихоимцы-чиновники. Но именно Пётр Первый, как творец кровавой революции, при котором население России уменьшилось на миллион, был назван Кремлём "великим реформатором", а "низкая" корневая Русь дала ему самый гнусный и тёмный чин "антихриста". Через сто лет это звание "начальника легиона тьмы" перейдёт к Наполеону, пошедшему усмирять Россию.

Ещё многое можно поведать, перечисляя царственный ряд, чтобы понять, насколько по-разному смотрят на историю власть и народ. У "тёмного низа", надо сказать, взгляд на историю более точный, ёмкий, мудрый, освященный христианскими чувствами и религиозным сознанием, лишенный низкопоклонства. В создании изустной памяти участвовали не только десятки миллионов людей, но и их родовое знание, нажитой трудовой опыт, их мораль, национальная этика и эстетика, о чём напрочь забыла придворная знать, поклонившаяся Западу, добровольно пошедшая к иноземцам в услужение дорогою предателя Курбского и постепенно утратившая родовой язык, а значит - и русскую душу. Двор сочинял историю из своих потребностей, чтобы упрочить власть, листая чужие умысленные книги, а народ вытягивал историю, как бы из небытия, из потёмок, где слепой безнациональной душе нечего делать: она вмещалась в духовные стихи, былины, песни, сказания и сказки, - и этот духовный опыт простонародья не вместится и в сотни томов.

Но и эта история однобокая. Если господа писали о минувшем, глядя с вершины горы вниз, то взгляд их невольно спотыкался о кромку обрыва и замирал, боясь опуститься на дно пропасти, к самой земле, где обитали "темные жуткие массы".

Деревня же хранила минувшее, глядя снизу вверх, и вершина горы, где происходило множество событий, где текла иная, сытая господская жизнь, оставалась в мареве, тумане, приобвеянная легендами, мифами, сказками и досужими литературными побасёнками борзописцев. Оттуда доносились лишь слухи.

Значит, настоящая история могла бы возникнуть где-то на синтезе, спайке всех впечатлений, открытий и накопленных знаний, при несомненной любви и почтении, и религиозном сознании, и русском всеохватном благодетельном чувстве, именуемом совестью, - но этому слиянию постоянно мешает спесивый "верх", крепко опечатанный подспудным страхом и сомнениями в несовершенстве черного " низа". Поэтому истинная русская история запечатана, замурована и, увы, ключа к ней пока не сыскали.

И понимание истории разное у "верха" и "низа". "Верх" чтит, предположим, царя Алексея Михайловича. А в народе его не знают, но славят и помнят Степана Разина, как образ героя-мученика, добровольно пошедшего на крестные муки, ради народной воли повторившего путь Христа.

"Верх" чтит немку Екатерину Вторую, которую Пушкин называл женщиной греха (и хуже того). Народ же поклоняется Емельяну Пугачеву, но не как разбойнику, а как простецу-человеку, наделенному гениальным даром вождя и воина, умевшего собирать под свою руку десятки тысяч христиан, по задаткам своим действительно способного стать русским государем.

А если вернуться в наше время?

Двойственность взгляда на историю можно проследить по Михаилу Горбачеву. Блюдолизы готовы были целовать след его ноги, даже принялись собирать золото на памятник, и один чудак внёс двенадцать килограммов, о чём и сообщил по телевизору. Может, мамону хотели отлить для поклонения? Но никто не подумал, как охранять такой памятник; тут без полка десантников было не обойтись. Хорошо, эта затея скоро стухла. А простой народ окрестил генсека: "Мишка меченый", "бес", скоро уловив тайную подкладку его души и тёмного замысла. Ведь "меченый" человек, с кровавой печатью на лбу, по народному представлению - черный человек, мелкий бес, слуга дьявола. И неслучайно, съехав из России в Америку, бывший президент Горбачев выстроил за океаном церковь сатаны и стал её верховным жрецом и служителем. Таков путь бывшего советского генсека. И прозорливый простец-мужик оказался куда вглядчивей и ближе к пониманию сущности человека, его бездушия и нравственной пустоты, чем председатель Комитета Андропов со своей армией служивых и "сексотов", который вытащил Горбачева во власть. А может, и знал, да умышленно скрывал, и доставил его в Москву, как стенобитную машину разрушения?

Первому президенту России по смерти скоро слепили несуразный памятник-надолбу в стиле языческих идолов. А народ называл Ельцина "алкаш, которому нельзя доверить даже овец пасть", "идол", "беспалый", - дескать, лучше бы "захоронили его вместе с царскими останками, всё меньше расходу".

Кремлевским очарователям, прежде чем крепить память по умершем, надо бы погодить, прислушаться к народному гулу, о чем витийствует народ по стогнам и весям, и мотать на ус; тогда бы, глядишь, и не ушибались, падая носом в грязь " курам на посмех".

Почему я вдруг обратился к истории? И при чём тут Юрий Поляков, который смышлен, талантлив и здрав умом? Смута в столице вдруг обнаружила, что для государства и его благоденствия правда о России не менее, а порою, может, и более ценна, чем миллионная армия под ружьем и газопровод, ибо она выстраивает православную, стойкую к невзгодам душу.

И вот, много места отдавая на страницах "Литературной газеты" русской истории, Поляков невольно выдвинул газету на передние рубежи защиты нашей родины от посяганий. Газета стала хранителем и охранителем коренных основ отечества, его рубежей, пытается выстроить национальные предания и вспомнить исторических героев с позиций русской морали, любви и совести. До Полякова газета умирала, превращалась в трупище околелое, "в гроб повапленный", - и вот встрепенулась, задышала, добрые токи пошли от неё в культурную среду, вызывая толки и перетолки, народ зароился вокруг "Литературки", противясь "смердяковщине" ("как сладко родину ненавидеть") и возбуждаясь к России поклончивым чувством: " Быть русским, какой восторг!"

Человек бывает по душевной организации теплым иль холодным, но чаще всего "ни то ни сё"," ни Богу свечка, ни чёрту кочерга", "ни рыба, ни мясо", колеблется в ту сторону, куда ветер поклонит, как Бог на душу положит. Так вот, Юрий Поляков, - человек душевно теплый, хотя и пытается скрывать свою истинную натуру по известной поговорке: "Сладкое разлижут, горькое расклюют". Он раздумчив, но осторожен, как истинно московское дитя, чтобы не угодить впросак, правду-матку не режет, старается соблюсти приличие, но добраться до корня дела, до самой сути явления, вытащить причинно-следственную связь его, "откуда ноги растут", разобрать по косточкам и волотям, а после, прикинув возможные варианты, собрать в груд и сделать вывод. Это уже работа ума иронического, стиля гротескного, но не ради того, чтобы зло посмеяться, унизить ближнего, но - пробудить уснувшее, глубоко спрятавшееся, человеческое.

Как скорняк кроит меховую выворотку из лоскутья, примеряя куски, покромки и пластины, сметывая их поначалу на живую нитку, чтобы увидеть подергушку в целом, так и Поляков отдельные примеры и факты набрасывает на одно жизненное полотно, выявляя из частного целостную картину происходящего, рисует её так, чтобы понятно стало и несведущему человеку, далёкому от политики.

Писатель Поляков таланта редкого ныне, единичного, поручительного и учительного, он стоит наособицу по своему письму и повторить его сатиры сложно. Его мысли становятся афоризмами, легко проникают в народ, возбуждают своей искренностью "чувства добрые", не только уводящие от зла, но и заставляющие противостоять ему.

Юрий Поляков и "Литгазету" строит на началах православного национального сознания:" Кто любит Россию, тот любит Бога" .Не порывая полностью прежних связей с либералами-сектантами "астафьевского толка", Поляков умудрился потиху заузить былые "семейные" узы газеты, расширить её кругозор, дать ей живого, открытого дыхания, припустил в тамошнее тесто русских дрожжей. И взгляд газеты поочистился от тусклой пелены, стал много шире и яснее.

И сразу Поляков нажил себе недругов; они стали усердно лаять из-за углов и подворотен, как несытые псы, кусать в пяты, выясняя, чей ты? Но он растревожил не только нигилистов и пацифистов, западенцев и развращенцев, но и солдат "инвалидной команды" из патриотического стана, кто "штык точил ворча сердито", но не знают, увы, сердешные, в какую сторону направить его жало, а оттого засыхают в бездействии на корню в своей покосившейся караульной будке, и ещё пуще злятся и дуются на человека, который самоволкою выбрал верную тропу. Им тоже хочется доброго дела, но не знают, как подступиться, душа их ноет, но, заблудившись средь трёх сосен, они постоянно ударяются лбом, набивая шишки, и оттого ещё более сатанеют от безысходности. Да ещё эта проклятая зависть душит. Уж так Поляков удачлив, подозрительно удачлив, и всё как-будто достаётся ему даром, словно бы изловил случаем волшебницу щуку в проруби, и она, потаковщица, из вражьего стана разведчица, пьесы ему строчит, романы клепает, коттеджи ставит, а он, такая протобестия, знай себе, полеживает на печи-самоходке, бока почесывает, закидывая в рот сибирские пельмешки.