Чтение онлайн

Вот, скажем, в 20-е годы, условно говоря, Шолохов или Платонов описывали действующий порядок вещей, они могли упомянуть любую примету времени в своих текстах. Там мог появиться Троцкий, там мог появиться нэпман, там могли появиться какие-то бытийные детали. И всё это не превращало эпохальный текст в фельетон. В нынешней нашей действительности введение в текст каких-то примет нашего времени неизбежно совершает что-то дурное с текстом. Я не могу, честно говоря, представить или, тем более, написать, художественный, подчёркиваю, художественный текст, где появились бы Жириновский или Сергей Миронов. Стихотворение с этими людьми в качестве персонажей можно представить? - Нет. Это представители эпохи, которым в художественном тексте делать вообще нечего. Да, существуют повести 90-х годов, где появляется, к примеру, кооператив, новые русские и прочие приметы. Но эти элементы почти неизбежно превращают текст во что-то сиюминутное, и даже немного стыдное. Потому что в самом времени заложены какие-то дурные энергии, которые позволяют говорить о том, что мы живём не в эпоху большой истории, а мы живем в эпоху какого-то суетливого мелкотемья. И в силу этого я понимаю Александра Андреевича Проханова, который начал описывать ситуации, связанные с 91, 93-м годами, серединой 90-х, и вдруг понял, что не может на нормальных основаниях ввести вот этих кривляющихся, мелких, непонятных, неприятных людей, которые так или иначе имели отношение к власти, в поле художественного текста, в поле русского реализма. И он в силу этого (знаете, есть эффект рыбьего глаза) навёл странную оптику, и все люди вдруг стали превращаться кто в рыб, кто в чудовищ, кто в червей И тогда парадоксальным образом вся эта реальность стала отображаться более адекватно. Я думаю, что не случайно такие разные писатели, как, с одной стороны, Эдуард Лимонов, с другой - Валентин Распутин, ушли из поля художественной прозы. Найти адекватный язык происходящему вокруг нас было достаточно сложно. Безусловно, совершенно очевидно, что удачи в этом направлении были. Например, проза Борис Екимова или недавняя проза Александра Терехова. Они смогли в поле русского реализма преодолеть сопротивление эффекта дурного времени и удивительно точно это описать. Но наше поколение решило использовать все возможности литературы, все её наработки. И в этом смысле наши тексты всегда были на грани разных жанровых составляющих. Вот, собственно, так и появился новый реализм. Наше поколение отринуло, пожалуй, главную составляющую литературы 90-х годов, которая была, по сути, заключена только в одном - в бесконечном сведении счётов с советской властью.

Я только сегодня утром прочитал у Вадима Кожинова высказывание о том, что литература, которая не занимается временем, в котором она живёт, а занимается прошлым и позапрошлым временем, живёт за чужой счет. И поэтому во многом литература 90-х годов, за некоторыми исключениями, жила именно за счёт советской власти. И в этом смысле высказывание Довлатова о том, что советский и антисоветский - одно и то же, имеет смысл, в том числе и такой: советская власть оставалась либо точкой притяжения, либо "оттолкновения" для целого пласта литературы, якобы бежавшей всего советского. В любом случае желание понять то время, то место, ту эпоху, в которой мы обитаем, или, как у Леонида Леонова сказано: "то место, в котором своей болью обитаю я", не было характерно для той литературы. И тут образовалось поколение, которое поставило перед собой сверхзадачу. А литература только этим и может заниматься - брать на себя ответственность за всё время, за всю эпоху.

Фиаско нашей либеральной литературы заключается в том, что "детей" в лоне литературы либеральной не зародилось. Я не знаю ни одного молодого, хоть сколько-нибудь успешного писателя, который наследует либеральные идеологии. У нас все молодые писатели, вся эта молодая генерация лежит в поле традиционализма. По крайней мере в своём публицистическом качестве. И это тоже одна очень важная вещь, очень важная составляющая, очень важная примета писателей моего поколения: они все выступают в качестве публицистов, причём достаточно яростных. И Михаил Елизаров, и Герман Садулаев, и Сергей Шаргунов. По большому счёту это тоже лежит в русле классической традиции, потому что и Пушкин, и Достоевский, и Лев Толстой, и многие наши классические поэты (вспомним Блока, Брюсова и т.д.) - все были яростными и страстными публицистами. Они не только разговаривали с вечностью - они реагировали на все болевые ощущения времени.

Это, замечу, не было нашим сговором. Мы с Шаргуновым возглавляем несколько СМИ. Андрей Рудалёв занимается критикой и публицистикой одновременно. Садулаев работает на телевидении и пишет колонки в ряд ведущих изданий. Это не было какой-то компанейщиной, когда мы втайне собрались - все новые реалисты - и договорились, что мы будем действовать так Это получилось случайно, совершенно неосознанно. Видимо, это был такой ответ на вызов времени.

Другой объединяющей чертой нового поколения является личностная стратегия, тоже никем не оговоренная: всеприсутствие в литературном поле. Когда появился Сергей Шаргунов, он немедленно позволил себе публиковаться одновременно и в газете "Завтра", и в "Новой газете". Когда я, спустя два года, пришёл в литературу, я не видел никаких проблем в том, что публикуюсь одновременно и в "Новом мире", и в "Нашем современнике". Более того, это было предметом моей гордости.

Потому что я ощущаю себя свободным человеком в медиасфере, иногда даже - хозяином. Поймите меня правильно - это не тот хозяин, которым считал себя Есенин. В 23-м году он говорил про себя: я ощущаю себя хозяином русской поэзии. Я до такой степени наглости есенинской не дошёл, но в целом я и мои товарищи нечто хозяйское, безусловно, демонстрируем. И в этом смысле это деление и противопоставление: вот здесь можно печататься, а вот здесь нельзя - нас, по большому счету, совершенно не волновало. Я прекрасно понимаю, что могу сказать читателям газеты "Завтра", и они примерно понимают, что они могут от меня услышать. Зато я могу прийти на "Эхо Москвы" или вести колонки в "Новой газете" и в "Огоньке" (хотя там последнее время не очень хотят, чтобы я у них публиковался). Но, тем не менее, прийти в совершенно враждебную тебе аудиторию и произнести то же самое - в этом есть даже какое-то гусарство. И в этом есть очевидная стратегия - работать со всем населением России, а не с одним каким-то своим катакомбным ресурсом. В этом смысле (только в этом смысле) преодоление противопоставления патриотического и либерального (не в виде идеологии, а в виде разделения на группы) тоже характерно для нашего поколения.

Недавно мне поступило предложение вести программу на телеканале "Дождь", который, по сути, является главным телевизионным сегментом либерального мышления. Я ни секунды не сомневался. Я туда пришёл и в первой же программе показал Эдуарда Лимонова. И первый же свой 15-минутный спич посвятил генезису современного либерализма, безусловным противником которого я являюсь. Если они хотят меня иметь в качестве собственного критика внутри своего канала, я ничего против не имею. Александр Андреевич Проханов ходит на "Эхо Москвы" видимо с теми же целями. Вот примерно так это обстоит с точки зрения технической. Кроме всего прочего я думаю, что отчасти успех нашего поколения и в этой стратегии тоже заключён. С глубоко уважаемым мной Сергеем Станиславовичем Куняевым мы оппонируем по поводу, скажем, некоторых аспектов биографии Есенина. И он, и его отец - очень уважаемые и почитаемые мною люди. Куняев-старший - один из самых главных моих учителей. Тем не менее, имажинистский период Есенина оценивается часто, как по Ходасевичу: Есенина затащили в имажинизм, как затаскивают в кабак. Я-то как раз считаю наоборот: это был очень важный и совершенно не случайный период в его жизни, который, с точки зрения литературной стратегии в том числе, очень сильно и серьёзно и во многом благодатно повлиял на его судьбу. Есенин совершенно спокойно преодолел свои отдельные художественные расхождения, например, с Вадимом Шершеневичем или Анатолием Мариенгофом ради выхода на более широкие просторы - с точки зрения художественных поисков и с точки зрения собственной литературной тактики.

Я сам из Рязани, из рязанской деревни. И я очень часто оглядываюсь на то, как вёл себя мой гениальный земляк, и понимаю, что так было правильно, что это нормально, что такое поведение, которое называют иногда "победительным поведением" (так с раздражением недавно сказала обо мне одна либеральная критикесса), кажется мне залогом правильного существования в литературе. Вот когда ты приходишь в грязной одежде с тоскливым лицом, с печалью во взоре и говоришь: все порушено, все разворовано, и мы, русские писатели, погибли, и места нам уже нет на этой земле, - тогда, собственно, и отношение к тебе соответствующее. Надо приходить браво, с барабаном, красным знаменем, вставать на стул и говорить то, что считаешь нужным сказать. Заставить себя слушать и с собой считаться. Вести себя по-есенински, вести себя по-русски.

Анастасия Белокурова

21 ноября 2013 0

Культура Общество

"Географ глобус пропил" (Россия, 2013, режиссер - Александр Велединский, в ролях: Константин Хабенский, Елена Лядова, Александр Робак, Евгения Брик, Анна Уколова, Евгения Крегжде, Агриппина Стеклова, Максим Лагашкин, Анфиса Черных, Андрей Прытков)

"О Перми Великой он мог болтать что угодно, уличить его было некому. Даже в Москве плохо представляли себе этот дикий полунощный край"

Леонид Юзефович, "Журавли и карлики"

Каждый столичный сноб должен непременно произнести фразу "Такой городишко - полная крышка". Особенно при виде города Пермь, места так называемого заточения главного героя экранизации повести Алексея Иванова с говорящим названием "Географ глобус пропил". Но речь идёт не об ужасе внутреннего бытия, силой обстоятельств спровоцированного неумолимым роком, судьбой, фатумом. И не об алкоголике, запивающем свою боль самым доступным средством забыться. И не о городе, типичном для провинциальной России, не дающем вырваться за предел собственного, одинокого и невостребованного "Я".

Мужчина в полном расцвете лет, некто Виктор Служкин (Константин Хабенский), бывший биолог, а ныне выпивающий безработный, танцует духовный твист на краю безденежья, отягощённый женой (Елена Лядова) и малолетней дочерью, которой необходимо читать Пушкина на ночь. Хмурость супруги и "холод полярных льдин" за окном вынуждают Служкина пойти в местную школу и воспользоваться ситуацией, закономерной в наши дни. Занять место отсутствующего в провинции учителя географии. Служкин уверенно курит в окно, крутит глобус, попивает коньяк и не придерживается политики толерантности с подрастающим поколением. Детей герой активно ненавидит, его можно понять, но куда сложнее осознать желание учащихся отправится с подобным "дяденькой" в сплав по реке. Тем более, когда у примера для подражания юных старпёров жена влюбляется в лучшего друга (Александр Робак), любовница (Анна Уколова) сексуально использует учителя в промежутках между готовкой пельменей, а предмет вожделения - коллега Кира (Евгения Брик) - отказывается впустить в свою квартиру, как говорится, "пить кофе по ночам". Ситуация скрашивается лишь тем, что в Служкина влюбляется лучшая ученица Маша (Анфиса Черных), одна из участниц похода, символизирующего полный крах педагогической деятельности доморощенного географа.

Представьте себе, что вы приходите в кинотеатр, а рядом с вами в кресле сидит сорокалетний "чувак", который лет двадцать назад в обязательном порядке ходил в Музей кино смотреть Вендерса и Фассбиндера, слушал исключительно Ника Кейва и покупал подчеркнуто маргинальное пальто на Тишинском рынке. Теперь же этот человек внимает российскому рупору современности, отголосок которого он почерпнул в каком-нибудь модном столичном издании - "Географ глобус пропил" - это "предельно честное, предельно живое, предельно настоящее". Отголосок, который рискует стать отзвуком фанфар Страшного Суда, как воздух необходимого современному кинематографу. Ибо нет более жуткого греха для кино, чем подмена понятий, рискующая увести поколение в "поворот не туда". Та нарочитая, разухабистая тенденция привить нам образ нового героя, того самого русского интеллигента, что шагает ровно в ряд за персонажами Олега Янковского ("Полёты во сне и наяву") и Олега Даля ("Отпуск в сентябре"), не говоря уже о сонме чеховских героев, чья маята возносилась флагштоком в бездну небес. Здесь та же тема преподносит зрителю типичную тарзанку-обманку, безрадостную констатацию бытия. Отрицательное обаяние Хабенского, играющего странного типа, который якобы почти святой, но на деле представляет собой воплощённую инертность, патологическую неспособность к перемене мест. Просто потому, что это ему абсолютно не нужно. Такая подача работает на имидж "нового-нового русского" как нельзя точно. Нынешний герой, уже возведённый временем в культ, не бежит стремглав в дом, где резной палисад стародавнего жизненного уклада, не кричит в беспамятстве "Мне тридцать лет, а я ничего не сделал". Он ничего не хочет, и никогда не хотел. Придуманный Ивановым в 90-е герой, перенесённый режиссёром Велединским ("Русское", "Живой") в наши дни, как нельзя лучше олицетворяет современный российский быт "лишнего человека", который практически упивается своей участью. И кажется - приди в ту самую Пермь какой-нибудь невероятный Годзилла, этот факт тоже не отвратил бы Служкина от медитативного созерцания "светлой и лучезарной пустыни одиночества", где он - в отличие от реальности - и бог, и господин.