Чтение онлайн

На экраны страны выходят "Три мушкетера" Сергея Жигунова - главное разочарование года, и еще один пример того, что современность оказалась не лучшим временем для кинематографа в целом.

Сказать что этого фильма не ждали, не надеялись, не верили - не сказать ничего. В одном из самых сакраментальных интервью, данных украинскому телевидению, актер, режиссер и продюсер Сергей Жигунов, казалось бы, вернул миру понятие "новой искренности", возведённое в принцип активной жизненной позиции заплутавшими в дебрях собственной демагогии адептами эстетики нулевых. Затем продюсер, на чьем счету такие гиганты отечественного телевидения, как уверенная проба пера ""Королева Марго" и совсем уже идеальная "Графиня де Монсоро", и вовсе уверял всех в том, что с экранизированным им романом Александра Дюма мировые кинематографисты исторически обходились спустя рукава, не следовали букве текста. Грубо говоря, дал понять, что он-то всю правду-матку и будет резать.

Но надежды, слегка омрачаемые думами о качестве современного кинопроцесса, не оставляли знатоков приключенческой литературы до самого последнего момента. До того часа икс, когда падают маски и обнажается суть. Ведь дело в том, что на свете не существует ни одной известной экранизации "Трех мушкетеров", где не присутствовала бы непонятная нам до сих пор тенденция утаивать самое интересное. И вместо этого включать в хрестоматийный ряд что-то свое, далеко не всегда адекватное. Отдельное исключение - французский телеспектакль Клода Брама, выпуска 1959-го года, с Бельмондо в роли гасконца, слишком невероятный по сути и заслуживающий отдельной статьи.

Проблема в том, что главный герой, "понаехавший в столицу провинциал" (гасконец в те времена, по сути, тот же самый представитель "маленького, но гордого народа, спустившегося с гор") выглядит у классика как настоящее дитя своего времени. Ибо XVII век держал в своей узде несколько иные моральные принципы. Д'Артаньян - умный, беспринципный циник, Констанция - обаятельная, но довольно безнравственная интриганка. Попытка ХХ столетия превратить этих героев в романтические символы чуть ли не петрарковской любви сформировала один из самых ложных культурных кодов современной эпохи. Не случайно практически ни одна из кинематографических адаптаций романа Дюма не включала в себя "постыдные сцены" проникновения честолюбивого гасконца в будуар миледи под именем иного вельможи, гипотетического любовника опасной дамы. Конфузная ситуация, которой не гнушался тешиться по полной программе тот же самый Дюма-отец.

Незамутненный образ провинциального юноши, влюбленного в авантюрную галантерейщицу, априори не должен быть омрачен никаками сомнительными адюльтерами. И в фильме Жигунова отсутствует даже намек на подобный сценарный ход, который, к слову, мелькал в несколько куцем виде в любимом советским зрителем трэш-мюзикле Юнгвальда-Хилькевича. В новом прочтении не нашлось места даже для взгляда Д'Артаньяна на роковое обнажённое плечо злодейки, пространство "где лилии цветут". Фраза "Д'Артаньян узнал мою тайну, теперь он должен умереть" вынесена за скобки невнятного мельтешения в угоду новаторской линии якобы вечной любви к миледи графа де Ла Фер.

Екатерина Вилкова играет свою персонажицу так, что с первого взгляда понятно, что не ангел, скрывающий свою демоническую суть, явился пред очи зрителей. Отпетая уголовница, девочка-беда из среднестатического сериала Первого канала, изобилующего подобными "воровайками". Совершенно бредовый монтаж, словно вышедший из-под руки похмельного мультипликатора, миксует сцены с участием одной из самых важных героинь романа, словно безумное ревю с одним-единственным посылом "догадайся, кто как сможешь". Здесь даже не работают примирительные условия, что в сериале, мол, мы увидим больше. Киноверсия вне каких-либо контекстов обязана быть монолитом, цельным произведением хотя бы на уровне сюжета, а не подробностей, призванных украшать, но не объяснять. Где-то к середине картины действие превращается в наскоро скроенный дайджест, понятный только тем, кто это произведение хоть мало-мальски читал. Но чтобы окончательно добить уже порядком офонаревшего от "изобилия эпохи" зрителя, присутствует сцена обольщения Фельтона, верного пуританина и вынужденного убийцы Бэкингема, показанная в течение трех секунд настолько невнятно, что двенадцатилетние - а именно они еще могут хоть как-то воспринимать происходящее - просто не успеют смекнуть, что к чему. Это даже не знаменитое в своем незамутненном отрыве, но совершенно по-авторски тереховское "Бросьте жертву в пасть Ваала". А что-то постыдное, невнятное, пустой взгляд, брошенный из-под простыни.

Все это имело бы право на жизнь, на авторское видение, на мнение "большого художника", если бы не один - очень важный - аспект. Клятвенные обещания Жигунова следовать тексту романа. Но от строчек, важных любому подростку, рожденному в СССР, после просмотра фильма остается в памяти только нарочито атосовское "я вам уши отрежу". Да и о каком бережном отношении к фабуле может идти речь, если Мария Миронова в роли Анны Австрийской воплощает собой очередные вариации на тему "жила-была одна баба". Жутко фальшивит в придуманных отнюдь не Дюма моментах, где зритель должен быть повержен ниц накалом чувств. Плюс ко всему в ряде сцен гордая испанка представляет собой самое невыносимое зрелище из тех, к которым за всю свою карьеру приложила талант эта, далеко не самая плохая, артистка.

Женские роли вообще молотят бичом по всей этой безрадостной истории. От Анны Старшенбаум - женщины с говорящей фамилией, которая сыграла Констанцию, вообще хочется бежать не то что в Англию, а за все тридевять европейских земель.

С другой стороны, по-человечески понятно, что не каждый актер способен алхимически пережечь в своем внутреннем тигле чудовищность диалогов, словно списанных с примитивного арго российских подворотен, бирюлевских продуктовых баз. И порой напоминающих крайне плохой перевод с чужеземного языка. И главное не успеть забыть, что мы имеем дело с экранизацией романа Дюма. А именно об этом, видимо, и запамятовали увлеченные авторы, предпочитая классическим перипетиям очевидное амбициозное перепитие.

Андрей Бычков

28 ноября 2013 0

Культура Общество

Первая картина - Ларионова. Муж Гончаровой Ларионов представляет нам её портрет. Интимный взгляд, знание изнутри.

Кто, как не он, откроет секрет, кто же такая Наталья Гончарова? На картине - "маска", взгляд, обращенный в себя, и это настраивает на магию (искусства). Мы пришли втроём, мои друзья - философы. Красавица и умница Ростова и строгий русский Гиренок. Странное, пока еще не озвученное впечатление, что портрет все же "слегка под Модильяни". Переходим к Гончаровой, движемся, молчим. И вдруг возникает игра. "Синьяк", - говорит Наташа Ростова, бросая взгляд на полотно "Панино близ Вязьмы". "Гоген", - отзывается Фёдор Иванович Гиренок, присматриваясь к "Стрижке овец". "Дали", - улыбается кто-то, включаясь в нашу игру и кивая на "Купальщицу с собакой". И вот уже напрашиваются приговоры - "живопись без свойств". Но - повременим и разберёмся.

Здесь - на выставке - и в самом деле хочется сыграть в викторину. Отгадать "Пикассо" в "Купальщицах" или "Матисса" в "Женщине с подсолнухом". За эту "вторичность" Гончарову, наверное, легче поругать, чем похвалить. Однако виртуозность, с какой она жонглирует и играет всеми этими постимпрессионизмами, кубизмами, футуризмами, абстракционизмами

Кажется, ей действительно нет разницы - написать утром что-нибудь символическое ("Старец с семью звездами"), а вечером эротическое, под раннего Пикассо ("Женщина в красной шляпке"). Вероятно, Наталья Гончарова неслучайная современница Джойса. Сгущая краски, можно было бы сказать: она и в самом деле с легкостью крупье достает из рукава своей "волшебной" блузы симулякры почти всех художественных течений начала ХХ века. Оговоримся: симулякры, конечно же, наипервейшей свежести. Но ведь Гончарова - не эпигон, не имитатор; язык не повернется так её назвать. Трудно быть первооткрывателем, трудно быть новатором. И Наталья Гончарова - не первооткрыватель. И, в отличие, скажем, от Бориса Григорьева, даже не новатор. Так кто же тогда она? Авангардист, как написано в буклете? Наш ответ - постмодернист. Наталья Гончарова - первый русский постмодернист. И совсем не в смысле ругательства. Художник с безупречным вкусом, тонко чувствующий цвет, тончайший мастер линии и композиции, Наталья Гончарова - как написано на сайте Третьяковской галереи - "самая знаменитая русская художница, одна из наиболее ярких фигур в искусстве ХХ века".

И всё-таки - ризома. Горизонтальность - в отличие от декларируемой почвенности, архаики скифских каменных баб и русской деревянной игрушки (с последними Гончарова связывала происхождение "своего" кубизма). Перемещение из стиля в стиль, вместо развития (как Пикассо, скажем, продолжает Сезанна). Наверное, нужны Гваттари и Делез со своим шизоанализом, чтобы вывести на чистую воду скрытую трансгрессию в этих невероятных скачках от стиля к стилю, наверное, нужно призвать Бодрийяра, чтобы объяснить эту бесстрастную комбинаторику художественных манер, подстановку вся и всего, эту переливчатость форм, так странно - позволим себе все же съязвить - напоминающую бесформенность капитала, ведь недаром же Гончарова самая "продающаяся" художница, и не случайно, что именно ее чаще всего подделывают.

Концепт русскости, заявленный организаторами выставки, наверное, следует искать в чем-то другом. И даже не в религиозном лубке (за который, кстати, картины Гончаровой изымались цензурой с выставок). В чем же? В нашей хорошо известной "всемирной отзывчивости", проявляющаяся здесь как полистилистика (что уж, наверное, получше, чем соцреализм)? Если всмотреться глубже, то, стоит заметить, что, помимо "овладевания" чужими стилями, Гончарова прежде всего пытается открыть некое свое внутреннее художественное пространство, где это становится возможным, подчас даже "одномоментно", а вот это уже близко и к русскому концепту. Интерес к пустоте у Гончаровой проявляется как в период ее увлечения абстракционизмом и беспредметной живописью (одна из картин так и называется "Пустота", стоит назвать также и "Композицию с черными пятнами"), так и в последний, "космический" период конца 50-х (серия "Пространство"). Но, кажется, что буквальное понимание темы ее же (тему) и "убивает" - картины "космического" периода самые невыразительные на выставке. А хотя здесь бы могла возникнуть и "метафизика пятна", переход из тона в тон, русский космический колорит Но побеждает другой концепт, европейский - линия, контур. В цикле "Испанки" Гончарова достигает пика его выразительности, и здесь уже трудно навскидку назвать "оригинал", хотя и так же трудно начать разговор об оригинальности. И опять же - Гончарова решает этот цикл в разных манерах от "неоклассики" до ар нуво Безусловно, линия, контур, композиции - сильные стороны Гончаровой. Но что бы это значило - русская линия? Орнаментальность, карта, пограничье? Кажется, что и здесь Гончарова остается "на пороге". И если и развивается, то - в декоративность (недаром же так много в ее творчестве значат и театр, и мода).