Чтение онлайн

Левиафан или остров — не всё ли равно?

Затем перед Христом появился Сатана.

Это был Левиафан! И ударом хвоста

Ад всколыхнул и обрушил его на Христа…

После битвы с Сатаной Христос, проходя со спутниками по аду, проронил загадочные слова: — Кит замахнулся хвостом…

Это всё о том же. В конце поэмы кит погружается в воду, ад погружается в Ад. Таково мое эсхатологическое предвидение. Оно чисто христианское. Будем надеяться, что в Аду время иное, чем на Земле, но Серафим Роуз предупреждает: "Сейчас уже позже, чем вам кажется".

В.Б . Я продолжаю вопрошать. Как ты разделяешь в Христе человечье и Божеское?

Ю.К . Православие говорит, что в Христе человек и Бог неслиянны, но составляют одно целое. Сия истина выше человеческого разумения. Как христианин, я ее принимаю на веру. В поэмах Бог и человек в Христе пульсируют. Я это выразил образом маятника — качанием головы. Христос часто качает головой. Такова амплитуда маятника: то Иисус, то Христос. В первой поэме Бог-Отец решил испытать человеческую часть Христа на крайний предел. Святой Дух перенес Христа в пустыню и оставил его (именно его, а не Его) наедине с дьяволом. Тот стал искушать Христа. Только на третьем искушении Христос понял, что остался один — просто человек, без Божьей ипостаси. Как только он выдержал третье испытание, к нему мгновенно вернулась Его Божья ипостась, и Он тут же испепелил дьявола. Во второй поэме, если ее читать внимательно, тоже видно, когда в Христе проявляется человечье, а когда Божье. Например:

Бог огляделся во тьме и нахмурил чело...

Тут, конечно, Бог. Только Бог может видеть во тьме. Сколько бы человек ни оглядывался во тьме, он ничего не увидит.

В.Б . Каких традиций ты придерживался при написании поэмы? Русских былин, или античной литературы, или же Данте?

Ю.К . Тех же, что и всегда, начиная с двадцати пяти лет, когда у меня произошел резкий поворот в сторону символа и мифа. Вспомни "Атомную сказку". Мои корни — в русском и славянском эпосе, вообще в мировом эпосе: тут и "Старшая Эдда", и "Калевала", и греческая мифология, и "Ригведа", и "Махабхарата". Но прежде всего я русак. И чужое я претворяю в родное, в русское. А былинный размах в поэме чувствуется. Спутники Христа, оставшиеся одни, двинулись дальше. Но как?

С первого шага, признаться, широкого шага

Мы налетели на камень, лежащий вдали.

Это не семимильные шаги из европейского эпоса, а пошире.

Мы приближались к огню.

Сколько звезд, столько верст!

Воздух шумел на ходу, разрываясь, как холст.

А Данте тут ни при чем. В его аду тесновато.

В.Б . Видишь ли ты себя самого в аду?

Ю.К . Еще как! В самом конце поэмы —

Мы оглянулись, и оба низринулись в ад...

Тьма опалила огнем — мы влетели в огонь

И оказались в печи. Смерть меня охолонь!..

Панцирь защиты трещал и искрился от жара.

Чмокали кости во мне, как болотная мшара.

Внутренний свет зачадил и полез из ушей.

Душу осыпало скопище огненных вшей.

Я раздувался, как труп, от гнетущего жара.

Ужас загваздал меня, как болотная мшара.

И почернел я, как ночь среди белого дня.

— Господи Боже Исусе, помилуй меня!

Спросишь, откуда такой опыт? Из моих кошмаров.

В.Б . Поэма написана с соблюдением норм Православия, или же ты вводил иноверческие элементы? И зачем ты ввел в русло православия Сизифа, а китайский мудрец Лао Цзы прозревает у тебя о вере Христовой?

Ю.К . У искусства свои законы и нормы. Но думаю, что я шел в русле Православия. В любой религии есть свои праведники и мученики. Но я отвечу словами английского филолога и историка религий Макса Мюллера: "Почти все религии присваивают себе фарисейский язык лицемерия, одно только христианство, будучи религией человечества, позволило нам открыть следы мудрости и доброты Божьей в судьбах всех человеческих рас и распознать в самых низших религиозных верованиях не дело факторов и влияний демонических, но что-то такое, что указывает нам на божеское управление, что заставляет нас сказать вместе со святым Петром: "Бог не благоволит к отдельным лицам, и из всего народа тот, кто Его боится и исполняет свою обязанность, будет Им выслушан по справедливости".

А Лао Цзы мне близок по воззрению на пустоту и формы потенциального заполнения. В начале "Пути Христа" есть символ чаши — форма потенциального заполнения по Лао Цзы. Мария, зачавшая от Духа Святого, с тайной радостью чувствует, как в пустоте ее чрева растет плод. Вот эта чаша:

Чашу пустую поставит она пред собой

И наполняет по капле водой дождевой.

С тайною радостью смотрит на полную чашу,

Будто в ней видит счастливую жизнь — но не нашу...

Долина ада — тоже символ заполнения. И о вере святой и простой Лао Цзы прозревает — во всяком случае, в поэтической реальности поэмы.

В.Б . Какая тьма живет в сердце поэта?

Ю.К . Это Христос говорит: "В сердце поэта есть тьма, но не самая тьма". В самой тьме находится Сатана. А тьма в сердце поэта... Надо полагать, она та же, что и в Пушкине:

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И с отвращением читаю жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

В.Б . Несколько раз у тебя проскакивает: " И задремал во мгновение века сего... " И еще: " Жестко я спал, разметавшись во всю круговерть... ", " Я проснулся в тревоге... " Когда ты просыпаешься, где ты оказываешься? Переходишь из одного сна в другой? Поэма как система сновидений?

Ю.К . Сны — тоже реальность, но особого рода. В моем творчестве много сновиденческих образов. В поэме сны не раскрыты, кроме двух, но это всего восемь строк. Мне приснился вертящийся глобус, "земля без небес" и сон Льва Толстого. Я даю возможность будущим поэтам написать остальные мои сны. Хотя бы сон в ожидании Христа — Он вот-вот выйдет из могильной пещеры. Мне, наверно, не какие-нибудь пустяки снились.

В.Б . " Все мы играем чуть-чуть, а зачем — неизвестно... " Поэма — это тоже игра?