Чтение онлайн

Родная душа, молодая наивная, неизъяснимой свежести, открылась в несколько минут нашей беседы. Она писала стихи и стала приходить ко мне по вечерам, после работы, с листками бумаги, испещренными крупным, правильным почерком.

Думаю, ей хотелось не столько моих консультаций, сколько дома, нормального семейного жилища. На стареньком пианино, которое я смог-таки нынче привезти за девятьсот километров из Москвы в своей "буханке" и сам настроил, она в большой, прохладной горнице разбирала Листа "Утешение". И попугай в клетке подзванивал ей в колокольчик, кузнечики за окном подыгрывали, и казалось даже люди рождения 19 века с портретов внимали.

И недели не прошло — проник слух из деревни в общагу к начальнице: "Плохо за своими девками смотришь. Бегают к взрослым мужикам, бесстыдницы".

И вот однажды, словно бы на звук пианино, являются ко мне "начальница" с бухгалтершей совхозной, видимо, по душевной наклонности выполняющей обязанности деревенского замполита, и со скандальным бурчанием уводят, как овечку, мою пианистку, подружку по безделию и праздности, и как я узнал потом — переводят ее в другую бригаду, километров за тридцать.

Остались у меня только стихи моей Мисюсь, посвященные Листу: "Милый гений, бледный гений, и горячий от вина. Ты в плену своих творений, а она не спит одна..."

Вечером, перебирая клавиши пианино и прислушиваясь к визгу детей на реке, слышу грубую брань Евгении, главной бабы в нашей деревне. Она почем зря кроет ребят, обидевших, как она думала, ее внука. Эхо разносит мощный голос Евгении по всем домам — окна и двери распахнуты от жары. Обнародования своего гнева она и добивается — нам, грешным родителям злобных чад, предназначены крики бабы. Она так любит своего хроменького внучка, что каждому готова за него "глотку перегрызть". И горло дерет за него не меньше десяти минут подряд. Все ей кажется, обижают несчастненького. Хотя дети, наоборот, видят в нем абсолютную ровню, поблажек не дают, по наитию воспитывают в нем здоровый бойцовский дух, а если и третируют, то только по причине его едкого характера, а вовсе не как хроменького. Бабушка же в любви слепа. Ее "солнышко" без пятен. И вот она строчит по "чужим детям" из пулемета. И знать не желает, что наезд сверстников на Алешу-хромого был произведен по причине его оскорбительной выходки: снял штанишки и попку всем показал демонстративно. Вот его и "поперли" из компании. Он взвыл, бабушке нажаловался, оговорил ребят, натравил на них Евгению.

Так время от времени оскорбляется ровный, почти райский дух летней деревни. Быстро утихают грозы. Вот уже Евгения, замахиваясь граблями метра на три вперед себя, гонит сенной вал в половину своего роста, ворочает. Работает молча, истово. Силы в ней не меряно. На ней, на угрюмой этой бабе, держится поселение уже лет шесть, с тех пор как перевезла она сюда, в заброшенную деревню, из большого села — поближе к сенокосам — свою семью, корову и другую живность. Захватила лучшие участки. Дает наряды мужу и сыну. Сама не пьет и жестоко подавляет недюжинной силой своего духа и голоса происки своих выпивох.

Среди семерых жителей деревни она старостиха, хотя ее никто не выбирал. Нет сомнения: назначь выборы — выбрали бы ее. Она — авторитет в самоорганизовавшейся общине, как в криминальном братстве.

Перед грозой солнце брызжет не снопом лучей, а в обрез непроницаемого морока, сплошным потоком льется через край — светопадом. Чайки панически скрежещут над рекой. Снуют молчаливые ласточки. Евгения, как машина, закатывает вал в кучу и хватается за следующий. А парни, нанятые в соседней деревне с самодельной телегой, прицепленной к "Владимирцу" возить ее сено в сарай, поразительно медлительны и обращены внутрь себя, как это бывает у их городских сверстников в наушниках "сидюшника". Но тут, конечно, у молодежи плейеры не в заводе, они что-то другое слушают — в себе ли, в накатах ли грома или еще чего. Вообще, они ведут себя столь достойно и размеренно, будто точно знают, что дождя не будет, гроза минует, Евгения обязательно заплатит — трактористу 100, а наметчику — пятьдесят. Что зимой будет что есть и пить. Впереди — бесконечность жизни и много маленьких радостей. Что все вокруг, и они в том числе, будут здоровы. В общем, по всему видно, что они знают про свою жизнь такое, что позволяет им не суетиться. А может, это спокойствие бомжей? Посмотрите, сколько достоинства и прозрения в наших городских бродягах. Ведь Евгения-то, мать всей деревни, отнюдь не спокойна, мечется по стерне, хватает сено вокруг себя, попадись собака, заяц, лягушка — и их в кучу, впрок.

Один парень одет в какой-то пестрый халат до колен, похожий на армяк, в широких штанах, подвязанных веревкой. Каждый шаг продумывает, долго, до травинки, подкалывает навильник, а закинув на воз, некоторое время смотрит в продолжение маха — в небо, в чистую и светлую часть его, не закрытую мороком. И потом, не сводя глаз с выси и дали, неспешно продвигается, волоча вилы, к следующему награбку Евгении. И опять же, не глядя на сено, на землю, как бы вслепую, начинает нанизывать ком на вилы. Кто живет под этим рубищем? Что творится под ржаными кудрями? Уж точно не хват, не хозяин.

Другой парень образом своим еще не столь глубоко провалился во времена, лет на десять не более, и имеет вполне "совхозный" вид — рубашка в клеточку, брюки с ремешком. Кирзачи на ногах. Он тракторист. Очень аккуратно, бережно отпускает сцепление. Техника у него "своя", то есть отцовская, собранная по винту из бросовой. И телегу эту сенную, прицеп, конечно, сам с отцом изготовил. У телеги рама из разных железяк сварена и свинчена. Доски на бортах не струганы. Колеса — от "Жигуля". Он на заработки приехал. Копейку принесет в родительский дом.

Вот, значит, два таких парня пришли "в наем на уповод".

А кто же это таков сидит на крылечке и срисовывает их? Какое он право имеет так праздно сидеть, усмехаться и тем более изображать на публике по собственному изволению то, что видит? Образы сих взаправдашних, живых человеческих существ пришпиливать на бумагу, как бабочек в коллекции. Они чьи — образ, тень, отражение — рисовальщика, того, кто увидел, или прототипа, кто солнце затмил и тень отбросил. Думаете, это вопрос теоретической эстетики, волнующий искусствоведов в столице? Покажите свой рисунок прототипу, и вы ощутите в полной мере всю силу и запутанность этого вопроса. Вы мните себя свободным художником, тщитесь позабавить публику своими зарисовками. Вот уже который год выводите своих деревенских земляков в литерах, совсем не заботясь "обратной связью". Газеты с очерками они сами каким-то образом добывают, читают написанное "о себе" и весьма, надо сказать, бурно реагируют. А если вы еще имеете склонность намеренно уязвлять суровых, не склонных к вашим шуткам земляков любовной насмешкой, подкалывать, тогда пожинаете бурю совсем нешуточную. Силой просвещенной общины вас вызовут "на ковер", усадят на почетное место в сельской библиотеке и будут доказывать, что они "не такое". После чего только окрепнете в убеждении, что ссориться с земляками полезно. Мой вам совет: ссорьтесь со своими милыми деревенскими земляками в далеких, заброшенных деревнях. Задирайтесь, посмеивайтесь. Это станет большим событием в их привычной жизни, всколыхнет сонное однообразие, впрыснет адреналин. Заодно вам приоткроется истина. Вы познаете народное отношение к искусству слова. Окажется, что изо всего профессионально пишущего люда "народ" уважает только составителей ходатайств, жалоб и прочих деловых писем. А уже к сочинителям частушек относится настороженно. Ибо от такого можно уже услыхать нечто "про себя".

Выяснится также, что вся история с изображением крестьян в русской литературе делится на две части. Первая, благословенная, когда прототипы не ведали, в каком виде они попадают в историю, не умея возможности купить книги и журналы, где они описывались. И вторая — когда они стали читать и находить сходство с собой в литературных образах. Даже еще и мужики Чехова и Бунина не знали, какими они выглядят в книгах. Писатели упражнялись, можно сказать, безнаказанно. Но уже просвещенные мужики времен Федора Абрамова, изображавшего их с чеховской глубиной, возроптали. Мы не такие! И в большом отповедном письме, опубликованном в "Правде", заявили, что "все неправда". В то время, как, повторимся, метод изображения у Чехова и Абрамова был абсолютно одинаков. Мужицкая протестная волна, поднявшаяся вокруг Абрамова в конце шестидесятых прошлого века выявила как бы порочность самого метода русской литературной классики. Как бы вся русская литература становилась ложью, злом — тут и Розанов, конечно, свое слово сказал, немного опередив мужиков, разглядевших себя в образах Абрамова. Прототипы оказались недовольны. В результате чего спустя двадцать лет после того литературно-крестьянского бунта самым "правильным" художественным методом оказался метод литературной попсы, по поводу которой "народ" не только не возмущается, но полными сумками несет ее "с базара". Потому что не видит в попсе самого себя. Или же видит себя, изображенного вполне политкорректно. На зеркало русской литературы накидывает тряпицу попсы, подспудно в ней, русской литературе, почувствовав великое смущение духа.

Есть в неприятии зеркала литературы какое-то кокетство. "Ой, я такая непричесанная! Не надо меня снимать!" Просматривается и известный жест на телекамеру — ладонью хвать за объектив. "Не положено!" И еще: а ты кто такой, чтобы про мою жизнь писать? На себя-то посмотри. Сидишь целыми днями на крыльце да усмехаешься. Чем ты лучше меня? Я ведь про тебя не пишу в газетах. А ведь тоже могу. Знаю тебя как облупленного. Мягкотелый. Красное вино хлещешь каждый день. Борода уж наполовину седая, а со студентками якшаешься. Одну семью бросил, другую завел. Того и гляди — эту бросишь. Глаза все бегают, бегают. Видно, что совесть не на месте. В разговорах прямо ничего не скажешь, все обиняком да с подковыркой. Ленивый сиделец. Высшее образование, а ума — нету. С товарищами по работе неискренен. Царя Николашку жалеешь. Знать, недаром дедка твоего буржуйком в деревне кликали. Яблоко от яблоньки. Повылезали теперь всякие. Да и какой из тебя писатель. Всего шестьсот семьдесят читателей имеешь среди подписчиков "Завтра", судя по заказам на последнюю книжку. На сто пятьдесят миллионов населения России прикинь, эй!

Хотел бы я, чтобы мужики на наших "читательских конференциях" и покруче выразились на счет моей персоны. Но вот беда — они политкорректны от природы. Из них слова дерзкого и по пьянке не вышибешь. Знай помахивают косами на угорах в фабричных надежных накомарниках, как в мотоциклетных шлемах. Рукоятки газа и тормоза на окосье. Малый размашистый ход под вечерним аквамариновым небом.

Два косаря — Борис и Петр — выставлены от двух трудящихся семейств деревни, как два бойца: кто кого!