Чтение онлайн

— Хай, с вас два доллара, please.

— Два доллара! How come?!!

Грабеж среди бела дня, согласен. Выгонят меня…

"Мисс Сэре Катрэй,

менеджеру по финансам

Даус Лэйк Павилион

Дорогая мисс Катрэй! 20 апреля я была приглашена на банкет в вашем заведении. Мне было сказано, что оплата за услуги паркинга включена в расходы по организации банкета. Я предъявила ваучер парковщику — блондину с акцентом, похожим на русский. Он попросил у меня 2 доллара. Я сказала, что не обязана платить. Он сказал, что бесплатная парковка — только на два часа. Я проинформировала его, что стоимость парковки включена в стоимость ужина. Во время того, как я произносила эту фразу, он выпучил на меня глаза и сказал, что согласно правилу, штамп ресторана обеспечивает только два часа бесплатной парковки. Я попросила его еще раз взглянуть на штамп "бесплатная парковка". Он опять выпучил на меня глаза и продолжал настаивать. К счастью, у женщины, которую я отвозила домой, имелись деньги, и она заняла мне требуемую сумму. …Подобное обращение с клиентами недопустимо и ваш работник заслуживает серьезных воспитательных мер. Искренне ваша, Эйлин Б. Типпинг".

Стас ВАРЫХАНОВ

14 октября 2003 0

УМЕР ПИСАТЕЛЬ Светлой памяти Анатолия Афанасьева

ПЕВЕЦ ЛЮБВИ И НЕНАВИСТИ Ты помнишь, как мы с тобой хохотали, безудержно, счастливо и легкомысленно? И смех наш был беззлобный, сверкающий, как молодой летний дождь. Среди этого смеха, любви, красоты, среди очаровательных женщин, стихов, наших первых наивных и верящих книг сложилась наша дружба, образовался талантливый и страстный кружок литераторов, начинавших свое исследование бесконечной, стомерной русской жизни. Мы приносили свои открытия на общий суд, любовались один в другом проникновенной прозорливостью, уменьем любить, сострадать, обожать. Мы предчувствовали возможность беды. В нас вонзались ледяные сквозняки истории. Мы добывали свои знания, кто в деревенской глухомани, кто в грохоте сибирских строек, кто в тесноте московских квартирок. И знания эти были порой неутешительны и печальны, но мы веровали в божественное предначертание Родины.

Когда случилась беда, и на нас напали бесы, закружили той ужасной осенью, подняли к мутной, жуткой, осенней луне, затмили очи, а потом опустили на землю, мы увидели страну захваченной, веру попранной, а наш тесный кружок навсегда рассеянным и разбросанным. Одни из нас пошли в услужение к бесам. Другие навек замолчали, словно их рты зашили сапожной дратвой. Третьи кинулись сражаться. Ты был из тех, кто сражался.

Я не предполагал, что в твоем прозрачном, нежном, насмешливом даре вдруг откроется такой жгучий ключ ненависти. Так монах ненавидит демона. Партизан — оккупанта. Георгий Победоносец — кольчатого дракона. Знаток куртуазных отношений, забавных московских историй, мастер смешных коллизий, ты вдруг оказался в аду. Стал исследовать ад, чтобы в его лабиринтах найти комнату, где запечатана смерть ада. Исследовал кольчатое броненосное тулово дракона, чтобы отыскать в нем уязвимую точку и вонзить копье. Ты исследовал ад, как спасатели Чернобыля исследовали Четвертый взорванный блок, получая ожоги, смертельные дозы радиации, чтобы замуровать в саркофаг адское чудище.

Твои романы были об адских полчищах, нетопырях, вурдалаках, отвратительных ведьмах, гадких кровососах. Круг за кругом ты шел этим адом, выписывая его жуткую архитектуру, гибнущих в нем грешников, толпы ликующих исчадий. И ты всегда рисовал Героя. Всегда зачитывал приговор аду. Ты заколдовывал его. Посылал навстречу адским духам Зла богоносных духов Добра. Ты боролся с адом мистикой своей любви и веры, поворачивая вспять летящие на Родину полчища. Ты и был Георгием Победоносцем, не слезающим с седла, без устали вонзающим копье своего таланта в черный зев змея. У ворот Града неизменно стояла Царевна, которую ты защищал. Твоя Дама Сердца. Твоя Невеста Неневестная. Любимая тобой, ненаглядная Россия.

Ты погиб, искусанный и истерзанный змеем. Ты пал в борьбе с адом. Ты из тех, кто ценою жизни отодвинул ад от родного порога. Ты умер как мученик за веру, за красоту, за Родину.

"Такой любви и ненависти люди не выносят, какую я в себе ношу..." — написал любимый тобою Блок. "И ты опять пройдешь передо мною в девятый день и в день сороковой..." -— вспоминал я, стоя над твоим гробом в тесном московском храме. "Та, кого любил ты много, поведет рукой любимой в Елисейские поля..." — повторял я, сидя на твоих поминках, не пьянея, глядя на твою фотографию с черной перевязью, на твое прекрасное, дорогое лицо.

Когда-то, на один счастливый мой юбилей, ты подарил мне фарфоровую вазу с фарфоровой, трогательной и милой птицей, что присела на выступ сосуда. Придя домой после печальных похорон, я потянулся к вазе, повернул к себе птицу. Теперь стану глядеть на нее. Покуда мне попущено жить на земле, все буду любоваться твоим подарком. Буду думать, что это ты, мой друг, поселился в фарфоровом теле милой молчаливой птицы и смотришь на меня с тихой любовью.

Александр Проханов

ОН ШЕЛ НАВСТРЕЧУ СМЕРТИ Анатолий Афанасьев был одним из самых тонких лириков в нашем поколении "сорокалетних" прозаиков. Его талантливые романтичные младшие научные сотрудники влюблялись, творили, и вокруг них порхали воздушные создания, полные любви и надежды...

И вдруг всё оборвалось. Перестройка оборвала все планы и самих молодых инженеров, и ученых, и их возлюбленных. Одни пошли на панель, другие или нищенствовали, или ушли в разбой. Оборвались планы и самой науки и инженерии. Все кончилось.

Кончилось и Толино восхищение свободами, цивилизацией, правами человека. Ведь в своем первом воплощении прозаика Анатолий Афанасьев был, как никто другой из нас, близок Руслану Кирееву, Анатолию Курчаткину, Владимиру Маканину — нашим восторженным демократам.

Новый Анатолий Афанасьев возник как-то сразу. Ему настолько чуждо по духу было потребительство, чужд весь этот новый уклад безудержного воровства, предательства, отмены вечных человеческих ценностей, что он просто не мог спокойно вписывать своих былых лирических героев в новую реальность, как , к примеру, это делал его друг Юрий Поляков. Из тонкого лирика вырос беспощадный разгребатель грязи, социальный сатирик, мастер антиутопий.

То, что, к примеру, Татьяна Толстая писала десять лет — свою "Кысь", Анатолий Афанасьев с неистовством народного мстителя писал за полгода. И художественно его антиутопии были гораздо более убедительными. Но не те антиутопии он писал, чтобы быть замеченным прессой, и тем более телевидением.

Пока писатели его поколения на своих пленумах спорили: надо ли писателю идти в политику, Анатолий Афанасьев росчерком пера уже давно расстреливал всех чубайсов и гайдаров, всех ельциных и черномырдиных. Думаю, по накалу ненависти к зарождающемуся у нас в стране криминально -феодальному строю с ним не может сравниться никто из ныне живущих писателей. Его побаивались и сторонились даже патриоты. С трудом, пригрозив выходом из редколлегии, мы — трое (Проханов, Личутин и Бондаренко) вынудили "Наш современник" опубликовать один из лучших его гротескно-сатирических романов. И хотя на этот роман положительной почты в адрес журнала пришло больше, чем на все остальные вместе взятые, хотя те же самые старики-пенсионеры, потенциальные подписчики журнала, явно одобрили бичующую прозу Анатолия Афанасьева, повторить эксперимент с прозой Афанасьева этот журнал не решился, даже в отсутствие сильной журнальной прозы. Не получилось долгого сотрудничества и с журналом "Москва".

Соединение афанасьевской лютой ненависти к существующему режиму с литературной формой социальной антиутопии или с фантастическим триллером, со сказовой формой письма, где один благородный рыцарь или же богатырь сражается со всем кощеевым войском, спасая свою возлюбленную и своих друзей, — оказалось не по зубам современному литературному процессу.

Коллеги-реалисты от Афанасьева отвернулись, не признавая его погружения в атмосферу зла, его горьких откровений о сегодняшней повседневной реальности, его неприкрытой чувственности. Коллеги-фантасты не приняли в свой круг Анатолия Афанасьева из-за явной социальности книг, из-за погружения в сегодняшнюю политику, когда за злодеями легко угадывались сегодняшние политические прототипы. В роль традиционного мастера триллеров он тоже явно не вписывался.

Ему на самом деле был в чем-то близок тот же Григорий Климов, которого он знал и ценил за его лучшие работы, был близок его ближайший друг Александр Проханов и его яркие политические романы, была близка сатира Платонова и Булгакова. Думаю, какие-то приемы поздний Проханов в своих романах "Господин Гексоген" или же "Крейсерова соната", не стесняясь, позаимствовал у Анатолия Афанасьева. Думаю, даже Владимир Личутин, постоянно споря и спотыкаясь об обнаженную эротику Афанасьева, тоже испытал некое влияние своего друга в том же романе "Миледи Ротман"...