Чтение онлайн

Информационный партнер "Дебюта" — редакция журнала "ELLE" — вручила свою собственную премию в номинации "вольный стиль" Екатерине Репиной из Приморья.

Особо стоит отметить спецприз "Мужество в литературе", присужденный Егору Молданову из Амурской области — человеку нелегкой судьбы, воспитаннику детского дома, написавшему автобиографическую повесть "Трудный возраст".

ЭТИ ДЕВЯТЬ ЧАСОВ в самолёте похожи на некое испытание, из которого выходишь попросту в другом, параллельном пространстве, где, оказывается, тоже существует русский город — Владивосток. До того непредставимо, не укладывается в голове поистине необъятная земля, перемотавшаяся под крылом самолета наподобие киноленты.

А что перемоталось, отмоталось куда-то назад — не только моё ощущение человека, первое детство которого прошло в Приморье, но и чувство, знакомое многим путешествующим москвичам.

Без особенного озлобления и не так торопятся здесь люди, на улицах меньше наглой рекламы, а та, что есть, скажем, в виде щитов и растяжек над дорогой, издырявлена на манер перфокарты, чтоб не сдуло штормовым ветром. От этого и сами рекламные призывы кажутся чем-то не таким неизбывным. И — настроение здесь другое, другие интонации, другие взгляды на все, что происходит у нас в стране, — мало похожие на те, которые в обыкновении теперь в столице.

Разумеется, Москва бесконечно разнообразна: здесь всякой твари не менее, чем по паре. Но основные векторы жизни Москвы и других частей России, увы, столь различны, что не будет натяжкой назвать их разнонаправленными, и еще не известно, достанет ли у власти силы скреплять это непрочное единство. Во всяком случае, в Москве мало у кого сердце отзовется особенной болью при все новых и новых печальных известиях из провинции: о срыве отопительного сезона, о выводе военных частей из пустеющих городков, о закрытии очередного деревенского клуба — и здесь, по разделительной меже, по линии, означающей равнодушие, не по картам местности, а по лоциям сознания, проходит настоящая граница между русским Западом и русским Востоком.

ЗА ВРЕМЯ НЕДЕЛЬНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ по краю я и мои коллеги, литераторы Приморья, побывали в нескольких селах и районных центрах. Может быть, они бы со мной не согласились, но я бы сказала, что наши встречи с читателями прошли без особенного подъема. Слушали, впрочем, хорошо, внимательно. Но больше люди хотели сами сказать, донести хоть до кого-то свои горести и упования.

В Чкаловском, где на фасаде средней школы давно выцвели огромные серп и молот, учительница труда Наталья Егоровна бережно разворачивала перед гостями альбомы с фотографиями: ученицы сами шьют себе наряды — платье принцессы, выпускное платье, платье на бал. Над классной доской — картинки, перерисованные из журналов мод, на стенах — декоративные панно собственного изготовления, всё, как везде в девчачьих классах труда. "А что это за материя такая? Оттенки больно странные" — "Эти платья из полиэтилена. Мы часто используем нетрадиционные материалы…"

Это использование нетрадиционных материалов — потому что нет шёлка и атласной ткани. И сразу перестал казаться странной, нелепой деталью школьного пейзажа пустой кирпичный остов с проёмами бывших окон.

— Не фотографируйте, это плохое здание, — сказали проходящие мимо школьницы. Плохое — сгорело…

Речь идёт о бывшем клубе. Почему в Чкаловском, где есть профессиональное училище, не удалось удержать в числе живых зданий клуб? Неужели он здесь, в поселке, где много молодежи, совсем не нужен? Оказывается — его вместе с другими учреждениями, связанными с безликим словом "культура", отдали "на поселение". Эти загадочные слова означают, как выяснилось, что клубы, библиотеки, дома творчества, краеведческие музеи и всевозможные очаги культуры (где таковые еще, конечно, сохранялись) передали теперь в ведение небольших административных единиц — поселений. На них в соответствии с реформой местного самоуправления был свален ряд важных полномочий, в том числе самых затратных, — от починки дорог до ремонта труб. Механизмов же финансового их обеспечения не существует. В результате многие клубы, где жители сами вели занятия, устраивали кружки, проводили встречи, праздники, нынче оказались закрыты. Они, отключенные от источников электроэнергии, горят и ветшают.

Заехали мы в Нововладимировку, где два года назад я застала небольшую, но небестолковую библиотеку с набором классической литературы, а также клуб, где проводились дискотеки, а также — совсем уж редкость в этих краях! — небольшой центр детского и семейного отдыха. Зима здесь, в сопках, привлекала горожан возможностью покататься на лыжах, и центр прекрасно функционировал, хотя до какого-нибудь фешенебельного альпийского горнолыжного курорта ему оставалось и далековато. Но опять-таки — почему? Ведь если бы загвоздка была в природных красотах, то здесь еще не такую активность можно было бы развить: тайга — значит, охота, кедровый лес, грибы, ягоды. Нетронутые места. Возможно, подобные мысли брезжили в сознании той таинственной и невидимой власти, которая, как известно, поставляется повсеместно для пущего развития, но, как это часто бывает, сворачивает даже то, что худо-бедно функционировало до её неумолимого прихода. Не удалось отстоять в Нововладимировке ни библиотеку, ни культурный центр. Осталась только полуподпольная дискотека в забитом досками здании.

Как рассказала мне молодой сотрудник администрации Спасского Татьяна, сейчас в районе организовывается кукольный театр. Продумываются спектакли, шьются куклы, её собственный муж, сварщик, сделал ширму — ширма теперь разборная и помещается в машину. Можно хоть сейчас ехать на гастроли. Правда, не всё села могут себе это позволить, ведь за спектакли нужно платить. Администрация бы и рада давать свои представления бесплатно, но ведь с неё тоже требуют. И вот сидят работницы накануне сдачи очередного отчёта, изыскивают способы, чтобы собрать какие-нибудь копейки с той же Нововладимировки, Гайворона и других деревень. Тех из них, в которых остались если не клубы — так школы, где можно выступить. Ведь школы повсеместно укрупняются?

— Дети ездят в более крупные, лучше укомплектованные классы.

— Что вы говорите. И далёко?

— Ну, где как. Когда пять, когда десять, когда пятнадцать километров.

Что ж, мол, поделать, если держать в селе школу — нерентабельно. Это "волшебное" слово способно всё расставить по своим местам. Ничего удивительного, что школы, детские сады, ясли, библиотеки, дома творчества, а заодно поликлиники и даже больницы со стационарами и родильными отделениями — нерентабельные заведения.

Почему-то в советское время не ставилось под сомнение благо общеобязательного среднего образования, медицинского обслуживания, наличия библиотеки в селе. Новое время не принесло ничего взамен продолжающих хиреть советских учреждений. Ни, к примеру, сельской приходской школы, ни гомеопатических лечебниц, ни компьютерных классов с выходом в интернет. Если все это где-то и возникает, то бесконечно вопреки, а никак не благодаря теперешним условиям. Не говоря уже о том, что приходская школа отнюдь не способна восполнить общеобразовательную, привнесенную в отдаленные поселки советской властью, да так там и брошенную нынче на волю судьбы и случая. Такое впечатление, что лишь нечто эфемерное, вроде отвлеченных пониманий, что управлять вскоре останется нечем, только и удерживает от того, чтобы объявить нерентабельным весь наш народ.

ЧУГУЕВКА, МНИЛОСЬ, успокоит немного после открывшегося. Всё же крупный населенный пункт, районный центр, здесь две школы, воинская часть, музей. Не каждому поселку повезло со своим Фадеевым, хоть он и не родился здесь, а только провел детство и после жил в летнем домике. Прославленный советский писатель принимал деятельное участие в жизни станицы: хлопотал, чтобы тракты не обошли стороной, да и самим фактом своего бытия прописал Чугуевку на культурных картах страны — на долгий срок, но, похоже, не навсегда.

Два года назад музейный работник Людмила Бадюк делилась со мной планами, как можно было бы перестроить экспозицию в большом музее Фадеева. (Фадеевский домик — на грани сноса, там ничего не хранят и никого не водят, не равно крыша рухнет на голову экскурсантам.) Массивные красные с белым стенды уже и чисто внешне, не говоря о запыленном пулемете, не соответствуют тому, как нынче организовывается музейное пространство, да и красно-белый подход явно требует углубления, в дополнительном исследовании, новой, взвешенной, спокойной оценке нуждается и фигура Александра Фадеева — писателя, партийного деятеля, которого одни считали защитником писателей в эпоху террора, а другие — их гонителем, человеку, который, как говорят литературоведы, не напечатал стихи Ахматовой в подвластном ему альманахе и в то же время ходатайствовал о жилье и пенсии для неё. Есть свидетельства, что он действительно во время оно многих вывел из-под нависших над ними угроз, но не выдержал "ветра перемен". Впоследствии новый генсек Никита Хрущев фактически обвинил Фадеева в крови собратьев по перу. Предсмертное письмо Фадеева разительно, оно клеймит обличениями "самоуверенно-невежественное руководство партии", а официальный некролог о его смерти сообщает, что "А.А. Фадеев в течение многих лет страдал прогрессирующим недугом — алкоголизмом". Какая русская писательская судьба — её печальную хрестоматийность можно поставить в один ряд с судьбами Чаадаева, Пушкина и Лермонтова, а также сравнить с канвой жизненного пути многих героев великой русской литературы.