Чтение онлайн

К барской задумке мужик если и пристает, как оса на варенье, не только чтобы погулять вволю, тайно положившись на "авось" и Господа, испить из круговой братины кровавого винца, но с дальней мечтою, не свойственной теоретикам, — сыскать на белом свете Закон Правды для всех, и если и не обнаружить, то всем крестьянским скопом, пройдя через бунт, сотворить Идеал. Вместо петровского государства, где прописана для исполнения каждая буква закона, глухого к народной душе, где милость к ближнему спрятана в дальний чулан, — выстроить Идеал для всех, самое совершенное общежитие для русского народа.

Хотя Евдокия Матвеевна и обзывала мужа в шутку пролетарием "от земли отказался, дак", но запустил-то благоверный пашенку не по своей прихоти и лени, что в тягость она иль немилостива частенько: то зябели, то замоки, то мороз не ко времени, то дожди-сеногнои не отпускают до холодов, — а милости не видел от властей, обложили налогом пуще, чем бывшие "царские сатрапы" оброком. Я не настаиваю, что Семёнов — человек идеальный; он, быть может, для кого-то и очень далёк даже до приличного гражданина из-за вспыльчивости натуры, излишней внутренней прямизны, совершенного неумения схитрить, изловчиться в малом, чтобы выиграть в главных замыслах... Но для иного проныры и Емельян Пугачёв — вовсе негодящий человеченко, шатай-болтай, бандит, разбойник, бунтарь, наведший напрасной смуты в России, пустивший излиха барской кровушки, соблазнитель ко греху, потворщик дурных страстей; но для кого-то заступник за униженных и оскорбленных, отец родимый, промышляющий на просторах России народной Правды, он же и провидец, прозорливец, наделенный не только талантом мыслителя, государственного строителя, но и строгими чертами вождя и воителя с царским венцом на челе, "который невидим бысть. Пугачёв, быть может, по своим природным задаткам был куда ближе для царского трона, чем Екатерина, но " белая кость" перекрывала дорогу " черной мужицкой крови"... Имя Екатерине Второй, которую презирал великий Пушкин, выкроила и раскрасила дворцовая челядь и пишущая братия; Пугачева же возвеличила народная молва и поклончивая память, и пьедестал его оказался куда выше и славнее, как бы ни мазали его дёгтем, чем украденная заговором тронная стулка провинциальной принцессы.

ИМЕННО В ЭТИ ГОДЫ пришло Семёнову на ум построить "водоход", чтобы облегчить рыбную путину и не ломить на реке по-бурлацки, теряя последнее здоровье; да и годы, братцы, незаметно подкатили под шестой десяток, и долгие лесованья по зимам, ночевки на "сендухе" заметно сказались на горбине, — и там нынче скрипит, и тут ломит. Уж не вскочишь с постели, как прежде, ухарем-молодцом, по первой побудке, но пока ступишь на пол, полчаса разламываешься, спустив с кровати ноги и грустно потирая сквозь бязевые кальсоны шишковатые мозжащие колени; да вот и в хребтинку будто железная кованая спица вставлена. А у мужика как: в гроб ложиться, но пашенку сей! Может, в эти мгновения и вспомнился Семёнову сродник Данила Ядрёна Палка, что изобрёл "водоход" с колёсами и, угодив в несчастный случай, изрядно посмешил деревню...

Только настройся сердечным взором — и сразу встанут в глазах родные просторы, неохватная русская ширь, далеко уходящая за реку Мезень, за тёмно-синие лесные чащобы, а на деревенском глядене в июньский день толпятся белощёла в картузах и пуховых шляпах, кто в вытяжных базарных сапогах, иные в бахилах, в чесучевых "спинжаках", в суконных визитках, дымят цигарками, пересмеиваясь и "щёлываня" над Данилой Ядрёна Палка, который важно спускается с угора, неспешно усаживается на корме. "Ну, с Богом!" — торжественно восклицает он, степенно кладёт двоеперстием на лоб кресты, берёт в руки правило, два нанятых нездешних мужика хватаются за рычаги, начинают раскручивать лопасти по бокам карбаса. Лодка отчалила, скоро пошла накось Мезени. Данила торжественно вскричал: "Запевай, робяты!.. Как баран-то круторогий, не нашел домой дороги... Эх, дубинушка, ухнем, эх, зелёная, сама пойдёт!.. Теперь-то деньги все будут наши, в накладе не оставлю. Наддай, ещй наддай, эх, ми-ла-и вы мои!" Лодка бойко выскочила на стрежь, тут ветерок низовой на ту беду откуда-то взялся, побежали по реке бельки, поднялся взводенёк, волна-толкунец сердито пихнулась в борт, что-то хрупнуло у "водохода", брякнуло, колесо покривилось, и посудинку обреченно понесло вниз по реке. Гребцы бестолково махали руками, кричали: "По-мо-ги-те!" Оказывается, весла-то на берегу забыли. Эх-ма, горемыки несчастные, зла на вас нет. Пришлось спасать... Постой, когда это было? Да, кажись, ещё перед японской, когда с самураем косоглазым не столковались. И в той толпе привёлся кузнец Семён Семёнов, уже семейный, было ему двадцать шесть, а Даниле Ядрёна Палка под шестьдесят. Так и не разбогател старик; ума не палата, не-е, на пальцах два плюс три загибал. Но — толковый, беспокойный был мужик, ему бы грамотёшки схватить. Да где её в те поры было взять? Только самоукой разве. Тут не баклушу топором тесать; механика — серьёзная наука, не хвосты быкам крутить...

Из тайги с белкованья охотник Семёнов, как обычно, вышел в конце марта, в лесу ещё снегу по рассохи, лёд на реке стоит, забереги едва вылились, росчисти и огороды заброшены на зло врагу с его бешеным налогом, скотина сведена со двора, иная продана в Карьеполье, мелкая пущена под нож, дрова на горке в поленницах... Чем занять себя, когда самое безвременье для трудового мужичка, который без дела сидеть не может, у него руки чешутся, ищут работы? Весенний день долгий, по распутице по тракту ни пешего, ни конного; кто хотел и мог из высланных, те давно утекли из-под надзора по сузёмку на Усть-Пинегу и дальше с глаз; досадовать на власти Семёнов уже угорел, к стихам нужен душевный настрой. Да и для писанья самое время ввечеру при лампе-висячке, когда чады все улягутся спать, и луна встанет в окне, то суровая из-за хмурого лесу, вся в дыму, то в нежном образе, в лазоревых шелковых паволоках... Так вот бездельно посидишь, тоскуя, у оконца, смоля махорную сосулю, до постоялого двора сбродишь и, косясь на вредную официантку, с которой мир не берёт, невольно возьмёшь косушку вина. Может, в хмельном туманце вспомнился Данила Ядрена Палка и пришло в голову сделать "водоход" из двух лодок, колесо с лопатками поставить между и крутить ногами. А коли задумал, тут и взял Семёнова нетерпёж, ум загорелся, и время побежало галопом, будто кто подстегнул. День да ночь — сутки прочь. Эх, русскому мужику только не мешай, да чуток подсуропь, будь милостив, не отбивай руки, не ставь палки в колёса, — так он горы свернёт, и что только не "начудит всему миру", уж так голова у него выкроена. Отобрали власти лодку — Семёнов другую сшил; конфисковали невод — всей семьёю тут же связали новый. А коли решил удивить мир, то, не промедля, принялся валить ёлушки да соснушки для речной посуды, колоть на плахи, да тесать топоришком на доски, распаривать в жолобе, да притягивать к кокоре можжевеловыми верёвками, да крепить коваными нагелями. К лету и сшил с сыновьями две небольшие лодочки. Так или примерно так и случилось у "анархиста". Скоро пишется, да долго дело делается...

СОХРАНИЛСЯ ОТРЫВОК письма к брату Ананию в Мурманск: "Прошу извиненья, что собирался было к тебе не шутя, да немножко в расчётах ошибся. Видите ли, весна она везде прекрасна: и у вас на Мурмане, и у нас в Кепине. Но вот теперь она невидаючи миновала, была очень суровая, холодная и короткая. Я мало что мог сделать в эту неприветливую весну, так что и вспомнить её особенно и нечем. Я вам писал в письме 35 года в апреле и теперь сомневаюсь, дошло ли... Ты вот когда ли приезжай к нам в гости. Едет сюда заселяться Чалаков Иван, ну, я тут, думаю, с ним раздуем горно, такие мы тут две шляпы с большими полями, пожалуй начудим всему миру, придётся уши затыкать.К тебе у меня две уважительные причины: первая — денежная, вторая — раденья. Сказать смешно и совестно, строю мотор-не мотор, так чтобы по воде ходил. И вот я с этим бесом всю весну ухлопал, и толку мало. Построил рядом две лодочки, запихал между ими колесо с лопастями, сел на скамейку и отправился пробовать, и думал: всю Европу за пояс заткну, — но вышло дело дрянь. Оказался прекрасный один руль, а остальной механизм бросил в реку и начал снова устраивать, опять недели три потратил, отрезал от сапога голяшки, набил туда от лося шерсти и, на гвозди приколотив к скамейке, уселся, пустил машину. Двинулся и тут я усмехнулся: "Вот оно что... Веселей пошло, довольно хорошо!"Я теперь буду работать второй водоход. Более проще, а главное — устойчивее и быстроходней, и полагаю развить скорость 20 км в час. Главное, я изобрел тягу из берёзы и ели. Если мне удастся сделать ход до 30 км в час, то я побью рекордом Германию и США. Это уже таковы условия законной силы тяги и природного закона. Теперь я на собственном своём водоходе разгуливаю по реке Кепиной, а бабушка Матвеевна (супруга, — авт. ) на бережку посиживает и любуется своим старичком. Я тоже возил её кататься, но она совестится людей, мол, не могу сидеть, сложа руки. Соседи сначала смеялись надо мною, но теперь злорадствуют моему успеху. Погоди, думаю. Это ещё не всё, а когда второй пущу, да за границу укачу лордов посрамить. Это тысячу лет не устареет. Вот у меня причины, что не отпускают меня побывать у тебя, и только устрою эти водоходы, тогда их использую на рыбную ловлю, тогда будет ловля совершенным способом, и нынешняя чертоломина отпадёт в область ненужного предания" (6 июля 1935 года).

По нынешнему такая водяная посуда (водоход) называется катамараном. Я не знаю, были ли подобные в начале прошлого века и мог ли где подсмотреть Семён Семёнов, а вылезал он надолго из Белощелья лишь дважды, когда служил в первую мировую в Петрограде, и когда забрали белые в восемнадцатом и отвезли в концлагерь на Мудьюг. Письмо выдаёт не только литературные способности, но и недюжинный схватчивый ум; впрочем, такие люди с земли, как Семёнов, слава Богу, не все погибли на войнах и в Сибирях, и были поверстаны в тридцатых во все сферы возрождающейся русской жизни, и "начудили они всему миру" и "английских лордов примерно посрамили". А какие выпуклые характеры! Вроде бы пробежкой написано, но схвачена та суть человеческая, когда не надобны километры образов и вёрсты словесной полировки (такой способности мужика изьясняться кратко, но красноречиво, удивлялся когда-то Лев Толстой). Да и то: одна только фраза — и весь курилка схвачен от макушки до пят. А какова благоверная-то встаёт из письма: истинно русский православный характер. "Теперь я на собственном водоходе разгуливаю по Кепиной, а бабушка Матвеевна на бережку посиживает и любуется своим стариком. Я тоже возил её кататься, но она совестится людей: мол, сидит сложа руки". Тут и строй русской жизни на погляд, и деревенские обычаи, и жизненный заповеданный устав на матери-сырой земле. Евдокии Матвеевне совестно сидеть, сложа руки, стыдно, чтобы что-то даром, само катилось в руки, отчего приходят на душу искушение и боязнь, а нет ли тут бесовской силы и вражеского напуска... "Лучше работу работать, чем лежать да охать".

Тёща Мария Семёновна рассказывала, что отец приручил двух диких гусей и, когда отправлялся по реке на" водоходе", то кричал: "Тига, тига!" — и гуси летели к хозяину с бережины, садились на нос посудины и так сопровождали в пути.

Судьба водохода неизвестна; иль тяги поломались, пришлось посудинку вытащить на берег, и там она погнила; иль уполномоченные с рыбзавода конфисковали и порубили его в хлам, иль Семёнов, поездив по спокойной речушке Котуге, покрасовавшись перед сельчанами, решился выехать на стремительную Сояну и там "произведение его рук" в щепы разбило на первом же пороге. Да и чего размышлять о чем-то рукотворном, ибо судьба самого "анархиста" стремительно приближалась к своему концу...

АГИТАТОР НЕЧАЕВ "явился приглашать Семёнова на беседу по изучении Конституции РСФСР". Хозяин вместо "спасибо" угостил кулаком по правому глазу и выгнал непрошеного гостя вон. 15 марта 1938 года "выступил с контрреволюционным заявлением, пытаясь встать на защиту врага народа Рыкова, говоря, что этого старика надо отпустить..."

А через месяц в ночи постучались в дверь, хозяйка открыла, пустила незваных гостей. В избу вошли двое в форме. Как вспоминал внук Викентий: "Дедо слез с кровати в одном исподнем, спокойно, не суетясь, запалил керосинку. Смутный, весь в белом, как привидение, подошёл ко мне. А я на полу спал, притворился, что сплю, ничего не понимаю. Малой был. Дедо встал на колени, чтобы попрощаться, поцеловал меня в лоб и говорит: "Прощай, внучек. Больше нам не свидеться". А я и глаз не открыл, зарылся в одеяло с головою — и заплакал".

Сделали в подворье обыск, неведомо что искали, забрали сундучок с бумагами. Из мезенской тюрьмы Семёнов послал дочери Марии записку в Каменку, просил курева. Дочь купила папирос, прибежала через реку в город по последнему льду перед вёшницей. Стена высокая, отца нигде не видать. Попросила караульного позвать тату иль передать посылочку; часовой девку прогнал. Так и вернулась ни с чем. Семёнов год просидел в мезенской тюрьме, решали, как распорядиться его судьбой. "Военный трибунал приговорил Семёна Семёнова" к восьми годам исправтрудлагерей с поражением прав сроком на три года, с конфискацией всего лично принадлежащего имущества".

Правда-нет, но, по рассказам родни, было ещё письмо, уже из Сибири. Просил Семёнов прислать ему глухаря, по дичине, дескать, соскучился. Афанасий, сын, сходил на охоту и убил птицу. Евдокия завялила глухаря и отослала в Сибирь по адресу. Потом ещё одно письмо было: сообщал Семёнов, что убегал из лагеря, его поймали и били. Далеко ли убежал и долго ли бегал, — не сообщалось. Но по запросу ФСБ из управления лагерей нынче пришел ответ: дескать, Семён Борисович Семёнов "отбывал наказание в п.Ныроб Чердынского района Молотовской (Пермской) области. 21.08.1939 года бежал из мест лишения свободы".