Чтение онлайн

Этот парадокс решился для меня довольно скоро, когда после послушания, мы ровно в 11.30 вошли в монашескую трапезную. Длинная, шагов в сто, с тремя рядами столов (один ряд для монахов и послушников, два других — для трудников и женщин; иерархия соблюдалась строго: женщины всегда последние, никогда первые, и не дай Бог слово мужчине поперек скажут — феминистки от такого тоталитаризма слюной бы подавились), высокие частые окна, стены и потолок расписаны сценами из Евангелия. В одном конце — вход на кухню и аквариумы с рыбками, в другом — кафедра, где монах во все время трапезы читал главы из Евангелия. Еда простая и по-особенному вкусная (как простая гречка без соусов и котлет могла быть такой вкусной, для меня до сих пор загадка; монахи отвечают просто: еда намолена). Стол прост, но разнообразен: два вида первого, два вида второго, салаты, творог, варенье, чай, молоко, компот и хлеб мягкий с хрустящей корочкой… Всё свое, всё монастырское.

Самым тяжелым послушанием считалась трапезная: накрыть столы на семьдесят монахов, столько же трудников, убрать со стола, накрыть столы для монахинь и матушек, помыть посуду, полы… Кто трудился в трапезной — к ним особое отношение — на помазывание, после монахов, они первые шли.

Это здесь, в миру, отравленные городом, часто бессмысленной, ради куска еды, работой, политической болтовней, семейными передрягами, едой из супермегамаркетов, люди стареют быстро. Точно подтверждая слова французского художника: "Ненавижу город — здесь люди убивают себя для того, чтобы жить".

Монах служит Богу. И жизнь его от того проста и незатейлива: молитва и послушание — и только — и вся его жизнь. Он не думает о том, где взять ему одежду, как не думает и тот, кто дает ему одежду, где взять ему еды. Каждый на своем месте, и каждый сыт и одет. Маленькое идеальное государство, созданное не митингами и забастовками, а молитвой и послушанием. Трудно в это поверить, тем более за стенами монастыря, глядя из окна переполненного озлобленного автобуса — сквозь это грязное окно всё видится грязным, особенно разжиревший поп-мироед, с трудом влезающий в свой "Лексус". Странно, но из чистого окна просфорни этот же поп, с трудом влезающий в свой "Лексус", выглядит, как и должно: больным диабетиком в свои сорок с трудом осиливающим и сотню шагов; жалко его, и хочется за него помолиться. Хотя в миру так и тянуло размазать его разжиревшую харю по лобовому стеклу… И не знал я до монастыря, что врагов действительно можно жалеть… Как-то не до этого было, о хлебе насущном все мысли, о социальной несправедливости, а тут еще эта харя… Словом, неспокойное какое-то это место — наш мир, искажает зрение, и сильно искажает.

Пробыв в монастыре неделю, я перестал замечать эту мирскую грязь — как-то вот так, как-то само собой, хотя каждый вечер садился в переполненный озлобленный городской автобус и возвращался домой, чтобы рано утром на церковном автобусе успеть к своему послушанию.

После трапезной, когда многие монахи отдыхали, я шел в храм. После храма возвращался в просфорню, пил чай с готовыми своими просфорами в компании монахов, чье послушание была просфорня. Это мы в 11.30 уходили до следующего дня, а они нет — они пекли, сеяли, сами их кельи были в том же здании, за стеной просфорни. Монахи пили чай с мирскими, привезенными мною из города печеньями и конфетами, я — с просфорами и монастырским вареньем. Просфоры вкусные, хотя внешне и кривенькие, и неказистые, — не все, а наши, которые мы, трудники, печатали, хотя и старались от всей своей немощи.

— Это ничего, опыта просто маловато, — утешали монахи. — А вкусные — потому что намоленные, потому что с любовью. Здесь случайных людей нет, случайные люди сюда не приходят. Просфорня она по святости, как алтарь. В каждой просфоре частица освященной крещенской воды. Заметил: и женщины, пусть и монахини, у порога останавливаются — потому как сюда, как в алтарь, женщине хода нет. Ну что, чайку попили, помолимся; нам еще в храм, на вечернюю, на клирос, петь, а тебе, отец, на автобус.

Мне пора на автобус. С пакетом своих просфор я возвращался домой.

ДумаЯ, что имею какой-никакой опыт работы, я устроился на работу в частную московскую просфорню — тем более, и заработок обещали весьма приличный.

Первое впечатление буквально впечатляло. Когда я спустился в подвал (просфорня представляла собой глухое, без окон, помещение, тесно заполненное всем необходимым для выпечки просфор), работа была в самом разгаре. Яркий свет бесчисленных плафонов. Казалось, просфорня была забита людьми, хотя трудились всего семь человек, до того все было тесно и компактно: вытянутое прямоугольное помещение. Во всю стену до потолка — холодильник, и к нему, точно зубья расчески, тянулись столы: от печей до раскладочного стола — пустые стеллажи, и обратно — уже с просфорами. В рабочий момент передвигаться можно было только бочком и с оглядкой, как бы кого не пихнуть.

Как и в монастыре, ко вновь прибывшему отнеслись ровно и натурально: пришёл — значит, надо. Переодевайся и вставай за стол — на раскладку. Протиснувшись, встал между ждущим просфоры стеллажом и столом. Расслабленно после размеренной монастырской просфорни, где никто никуда не спешил, где послушание шло неторопливо и молитвен- но, где громче всех негромко говорил старенький компакт-проигрыватель, рассказывая житие святых, я принялся за работу, сразу чувствуя, что делаю всё не так.

— Шустрее-шустрее, брат, чего спишь! — Пока сдержанно поторапливали меня (после уже торопили от всей души!). Напротив забористо, подобно швейной машинке, девушка неопределенного возраста и внешности рубила пласт теста. Фишечки теста короткими очередями вылетали из-под её цилиндрического ножа на стол, где их немедля хватали и клеймили печатями. Восемь рук: четыре слева, четыре справа, — скоро печатали эти фишечки, только успевая бросать их на поднос, покрытый пластиковым лекалом, как… игровой стол, так и тянуло перекрыть его руками, отрезав: "Ставки сделаны, ставок больше нет".

Присутствие девушки смутило, но она была такой… странной внешности, что сразу перестала смущать. Тем более, во время работы поставили добротным фоном "Черный обелиск", что особенно заряжало, и руки в ритме лихо метали просфоры на противень — только подавать успевай! Разговоры тоже заряжали: либералов и экуменистов клеймили, царя возносили, "коммуняк" мешали с навозом… "ДДТ" слушали, "Аквариум", жития святых — если время было. Словом, атмосфера — самая боевая, подстать работе — двенадцать часов непрерывный стахановский конвейер. Шутка ли — 60 тысяч просфор за смену! И это не считая хлебов, батонов и служебных больших просфор. Семьдесят храмов в одной первопрестольной службы на них вели. И просфоры получались: не просфоры, а матрёшки — любо-дорого в руки взять! Красавицы! Лучшие в столице! Из соседних областей за ними приезжали, даже в Германию и Китай партии отправляли. Сам патриарх всея Руси на этих матрёшках службу вел!

Василий, хозяин просфорни, прежде чем на работу брать, возрастом интересовался. Если кому за сорок — и слушать не хотел. Чтоб такой ритм выдержать, сила нужна и выносливость. Тридцатилетние не все выдерживают. Новенькие роптали уже на раскладке, а кого на тесто ставили! — за день 600-700 кг теста по 3-5 кг отмерь, отрежь — с утра кисти рук до того отекают — в кулак сжать невозможно. Хорошо, если вода есть, а нет — в уличный сортир, вёдрами с бака-накопителя… Куда деваться — заказов прорва! Тесто на пол уронил: ничего! некогда новое делать! — давай-давай! Успевай! Сегодня еще два храма заявку подали. Нет времени. "До алтаря просфора еще не просфора. Просфора — когда её батюшка освятит, а пока — ничего, пойдёт. Главное — чтобы красивая, главное — чтобы в руках держать приятно". Василий знал своё дело. И рабочим своим потому платил исправно и достаточно. И кормёжка — любой столичный ресторан позавидует. Просфорник должен быть сыт — за этим Василий следил строго. Никаких пельменей, сосисок и полуфабрикатов — еда натуральная, еда настоящая, и готовил её самый настоящий шеф-повар — тетя Лена из Крыма: долго, с любовью и по-домашнему. "Братья, сегодня что готовить: харчо или борщ? На второе я решила вам салатик из креветок с авокадо сделать и плов, а с первым вот советуюсь". "Тетя Лена, харчо вчера было, борщ надоел. Может, сегодня просто — лапшички?" "Нет, братья, я курицу не покупала, я говядины купила, так что лапшички никак. Так вы ж все борщ хвалите — я для вас-таки старалась…" "Тогда ладно — харчо", — тоскливо смирялась братия. Халве, печенью, шоколаду, конфетам и вовсе счёту не было: сладкое — это глюкоза, глюкоза — это энергия, а энергия для просфорника — первое дело!

Тетя Лена баловала братию. Братия платила ей по-свойски, по-домашнему: поел-недоел, тарелку в мойку поставил — и отдыхать. Кетчуп, майонез, молоко взял из холодильника, оставил, где грязная посуда. Раз тётя Лена солянку мясную приготовила на копченых свиных ребрышках, замечательная солянка! Братия полкастрюли десятилитровой умяла. Жена так дома стараться не будет, как тетя Лена. На следующий день солянка прокисла — некому было в холодильник убрать, домой, к семьям все спешили. "Шо ж вы творите, братья? — печалилась тетя Лена. — Неужто до холодильника донести некому?" Братия лишь смиренно смолчала, да и некогда было крайнего искать — работы невпроворот! — им еще о солянке думать! Пускай хозяин думает, а здесь до дома бы, до постели доползти — и гори всё синим пламенем! Может, им еще и посуду мыть, и за кетчупами доглядывать? Да не пошли б вы все?!

Когда попалась мука улучшенная — "Ничего, — сказал Василий — Улучшенная — они только соду туда добавили. Сейчас натуральной, чистой муки и не найдешь — всё нормально", — заключал со знанием.

— Мука идентичная натуральной, — пошутил кто-то.

— Ага, у нас здесь и просфоры идентичные натуральным.

— И православие, — заметил кто-то невесело.

— Что православие?

— Идентичное натуральному.

Впрочем, рабочий день начинался с молитвы. Заканчивался, правда, скоро и скомканно — москвичей как таковых не было, все спешили домой, за город: кто на автобус, кто на электричку, — так что не до молитвы было. На ночь оставались пекари. И если первая к семи утра приходила уборщица — уставшая, больная тетя Таня, — болезненно, с трудом растирала водою пол, затем ставила опару. Опара подходила. К девяти приходил тот, кто был на тесте. Нарезал трех-пятикилограммовые куски (зависело от веса просфор), ждал раскатчика. Раскатчик приходил к половине десятого, раскатывал куски в полотна, ставил в ячейки. К десяти подходили остальные. Молитва — и часам к одиннадцати начиналась сама работа. Если был хозяин, Василий, то работа шла скоро и молча (если сам Василий не рассказывал что-нибудь о просфорах и конкурентах), или же слушали жития святых. Если Василия не было, работа шла как обычно — под добротный рок-молебен и брутальные разговоры за Россию и за Церковь.