Чтение онлайн

Однако писатель упорствует, и эту излюбленную мысль вложил в уста какого-то безымянного "старика с кошелкой", который на страницах номера "Новой газеты", посвященного юбилею Победы, до сих пор руками разводит: "Как мы победили, ума не приложу!" И вдруг писателя осенило: "Победила не армия, а народ!" Да разве армия не плоть от плоти народа? Или она состояла у нас из наёмных швейцарцев? И вот швейцарцы разбежались, а народ... Да, говорит, народ взял косы, вилы, топоры и пошел... Уверяет, что сам видел, как ленинградцы шли на фронт с косами. Именно косами народ и скосил всех этих Манштейнов, Леебов, Беков с их пехотными ордами, с их танковыми и воздушными армадами. Правда, самолёты под облаками поначалу косить было трудненько, но ничего, наловчились. Русская смекалка! Тут только одно не совсем ясно: где в Ленинграде нашлось столько нужных кос в нужный момент?

Весьма загадоЧны фронтовые воспоминания писателя. Вот читаем: "Был 41 год, конец августа, мы(?) выходили из окружения. Шли несколько дней. И самое трудное было — выбираться..." Кто — мы? Из такой армии, дивизии или полка? Интересно же знать! Все окружения известны. Молчит. И откель, с какого участка фронта так долго шли? Около или мимо каких городов? Неизвестно. Откуда, из чего труднее всего было "выбираться", когда "выходили из окружения"? Непонятно.

 "Мимо нас шло огромное количество транспорта, бронемашины, мотоциклисты, велосипедисты..." Шли мимо и не трогали группу, как увидим дальше, вооруженных советских солдат? Любопытно. Другим так не везло. А тут, должно быть, знали немцы, что в этой группе будущий Герой Социалистического труда и лауреат премии Гейне. Как можно трогать! Vеrboten!

"Днём мы часами лежали в кюветах, ожидая паузы". Дивное дело! Лежит, можно сказать, вооруженный отряд в придорожных кюветах, а буквально рядом по дорогам валом валят немцы, и на этот отряд, надо полагать, ещё и в советской форме (а как иначе?), никто не обращает никакого внимания. Может, вы, Даниил Александрович, хотели сказать что-то другое, но не получилось? Или не знаете, что такое кювет? Это яма, ров вдоль дороги. Как можно ждать в нём какую-то "паузу" и прятаться от врага, который по этот дороге и шпарит? Ну, как?

И вот, говорит, однажды лежим мы полёживаем в кюветике, ничто нас не колышет, вдруг, подняв головы, видим: "Идёт колонна наших изможденных пленных, человек пятьсот. А впереди немецкий велосипедист и сзади велосипедист — и всё! (Велосипедисты — это на стадионе да на прогулках, а в армии — самокатчики. — В.Б.). 500 человек идут покорно".

Поверить в это ещё трудней, чем в безмятежное лежание при свете дня в кювете на глазах немцев. Во-первых, чтобы велосипед не повалился, надо ехать с определенной скоростью, и она выше, чем движение изможденной колонны. Так что передний "велосипедист" непременно укатал бы от неё, а задний врезался бы. Поэтому пленных всегда конвоировали на войне пехотинцы или кавалеристы, а не "велосипедисты". Во-вторых, не составляло проблемы налететь сзади на переднего "велосипедиста", руки которого заняты рулём, сбить его на землю и прикончить, причем так, что задний ничего и не увидел бы, и не услышал. Да и с ним расправиться не сложно. Ведь чтобы защищаться, ему надо соскочить с велосипеда, снять из-за спины винтовку или автомат и открыть стрельбу — времени для этого у него не было бы. Словом, немцы уж едва ли могли избрать такой глупый и опасный для них вид конвоирования. Потому и не верится в эту любительскую картину, ибо совершенно прав Гранин: "Неправда в деталях разрушает представление о войне". И ничего подобного инструктор политотдела на фронте видеть не мог.

Но самое глубокомысленное дальше. Мы, говорит, это кюветчики-то, "решили подстрелить охрану". Почему только "под", а не убрать вовсе? И не охрана это называется, а конвой. И вот самое-самое: "Но Саша Ермолаев сказал: "Думаете, они разбегутся?" В лицах их читалось поражение". Это на каком же языке читалось? И что, все пятьсот и без всякого конвоя продолжали бы шествовать в плен?..

Поэт-фронтовик Юрий Белаш (1920-1988), о котором ещё будет речь, описал именно такую ситуацию с нашими пленными:

Последний шанс!.. Не ждать, пока прикончат,

а броситься внезапно на конвойных. Их двое:

спереди и сзади — с винтовками наперевес.

Они не ждут, конечно, нападенья — и думают,

что русский отупел от ожиданья смерти

и безоружен... Они не знают, что такое

последний шанс. Сейчас ты объяснишь им это,

когда дотащитесь до поворота — и переднего

прикроют кусты орешника; тогда, присев,

как будто заправляешь шнурок в ботинок,

дождись, чтоб задний подошел поближе,-

и, резко обернувшись, швырни ему под ноги

с размаху, как гранату, свой шанс последний —

надеждой лютой налитое тело.

Бывший советский писатель Гранин думает, как немецкий конвойный: русский отупел от ожидания смерти. По отсутствию интереса он, видно, и не слышал о множестве наших пленных, которые бежали из-под конвоя, из лагерей, вступали в партизанские отряды, переходили линию фронта и продолжали воевать. Кстати, были такие и среди тех, кто стал потом писателем. Константин Воробьёв, попавший в плен под Клином в том самом 41-м году, в сентябре 43-го не только бежал, но и создал партизанскую группу. А Степан Злобин, ещё до войны прославившийся романом "Салават Юлаев", тоже попал в плен в 41-м. Он после неудачной попытки побега возглавил подполье. Красная Армия его освободила, и с ней дошел он до Берлина. Сердцевед со Звездой должен бы понимать, что читалось на лицах Воробьёва и Злобина, когда "велосипедисты" гнали их в плен.

 Но он сказал: у тех, кого он видел, в лицах не было ничего, кроме поражения. Это закономерно для человека, который даже спустя пятьдесят лет после победы твердил: "По всем данным мы должны были проиграть!" И все друзья-кюветчики сразу поверили ему: ничего, кроме... И основываясь на такой уверенности, они ничего и не предпринимают для освобождения пленных. Словом, струсили, предали. Как Ельцин — Хоннекера, как Путин — Буданова, как Медведев — Лужкова.

А вот ещЁ "фронтовой эпизод": "Самое начало войны. Мы наткнулись на четырёх немецких солдат. Они, уставшие, грязные, свалились в кусты и спали". И опять — никаких определенных примет времени, места, кто такие "мы". Что за солдаты? Почему они так сладко без охраны дрыхнут на чужой земле, в которую вторглись и где так много тех, кто готов укокошить их?

Ну, хорошо, как говорится, чего на войне не бывает. Что дальше? "Командир сказал: "Не будем стрелять в спящих". Его тогда чуть не отдали под суд". За что? Да за гуманизм же! Я думаю, что и князь Андрей не стал бы стрелять в спящих. Но какая иезуитская спекуляция на гуманизме! А разве жители Минска, Одессы, Бреста не спали сладким сном, когда немцы 22 июня среди ночи обрушили на них бомбы? Речь не о четырех здоровых захватчиках и убийцах, а о тысячах и тысячах мирных людей, в том числе — дети, старики, больные...

Что ж получается? В первом эпизоде "мы" предали своих пленных, приписав им свое собственное пораженческое состояние духа, во втором "мы" — гуманисты по отношению к захватчикам, к врагам. Как за это не дать президентскую премию!

И ведь этим не кончаются размышлизмы Гранина о войне. Он ещё уверяет, что наши солдаты и офицеры "претерпели голод, нечеловеческие условия в немецком плену" только потому, что "не были защищены Женевской конвенцией". Давненько я не встречал сей замшелый довод, когда-то не сходивший с уст самых невежественных и тупых антисоветчиков. Человек уверяет нас в благородстве фашистов! То есть он не имеет никакого представле- ния о том, кто они, что творили на нашей земле.

Во-первых, что такое конвенция? Это собираются мужики иностранных дел разных стран и "между лафитом и клико" хлопают друг друга по плечам: "Ребята, давайте жить дружно!" Например, Женевскую конвенцию 1925 года о запрещении отравляющих веществ сразу подписали 37 стран, позже — 97. Почти все страны мира. И что? Это не помешало Японии в начале 30-х годов использовать газы против Китая, немного позже — Италии против Абиссинии, а в 60-е годы США пустили в ход дефолианты во Вьетнаме, уничтожая там леса и всё живое. Женевскую конвенцию 1949 года по защите жертв войны подписали 120 стран. И неужели писатель Гранин не знает, что после этого американцы вытворяли в Корее и Вьетнаме, а позже — опять же в Югославии, Афганистане, Ираке? Так обходятся с конвенциями.