Чтение онлайн

То и дело появлялись уже знакомые вещи, которые больше не нужно было пересчитывать. Например, девять, двенадцать и четырнадцать. Под 218-м номером пришла бабушка, под 219-м — другая бабушка. Папе был присвоен номер 321. А точнее — доброму папе. Сердитый папа появился намного позднее, и номер у него был значительно больше. Когда девочка наконец уснула, она уже дошла до номера 587, которым стали очки медсестры. А сон-то она посчитать и забыла.

Девочка и дальше объяснялась числами, как другие словами. Иначе говорить она так и не научилась. Папа и мама знали, что означают номера 3 и 321 и что 7 533 828 — это пицца. Так что им не из-за чего было беспокоиться. Девочку тоже все устраивало. И никто и не думал огорчаться оттого, что она не знает своего имени. Так что совершенно непонятно, как же ее все-таки звали. Наверное, никак и не звали. Ее темная хорошенькая головка, забитая разными числами, появилась на свет, а потом снова исчезла.

Больше всего ей нравилось размышлять о нуле, о самом первом числе, о начале всего, о том, что было до акушерки. Ноль так и остался без применения. Он был пустым и круглым, как глаз, который днем и ночью открыт.

Всем месяцам живется очень одиноко. Ведь хотя их и двенадцать, встречаются они только по двое, к тому же ночью, в полной темноте. Эта встреча заканчивается так быстро, что они едва успевают поздороваться. Так что время от времени кто-нибудь из них выражает желание встретиться всем вместе в тихой, спокойной обстановке. И между месяцами разворачивается активная переписка. Но беда в том, что им никак не удается договориться о времени, которое бы всех устроило. Одному слишком жарко летом, другому слишком холодно зимой, третьему хочется собрать подснежников, которые цветут весной, четвертому — запустить воздушного змея, а это, что ни говори, приятней делать осенью. В общем, боюсь, что так они никогда не договорятся.

Раньше был еще и тринадцатый месяц под названием Квимбер. Говорят, что однажды он опоздал, и его очередь прошла. То ли у него случилась авария по дороге, то ли он грипп подхватил, то ли еще что-то, почем я знаю. Только когда он наконец приехал, наступил уже Январь.

В Гамбурге жила одна девочка, которую звали Лора. И вот однажды вечером с портфелем в руках она шла под дождем по мосту на занятия музыкой и думала о том о сем. Чтобы ей лучше думалось, Лора остановилась. И, облокотившись о мокрые перила, она сказала сама себе:

— Вот я, с портфелем в руках, иду на занятия музыкой по этому мосту, а время уже позднее и в Гамбурге идет дождь. Я девочка, которую зовут Лора и которая думает о том о сем. Так-то.

И Лора пошла дальше.

А позднее она говорила своей учительнице музыки: «Девочка может промокнуть под дождем. Имя же ее, напротив, остается сухим».

Ее маленький брат только что стал одеваться. Он натянул штаны… и вдруг уселся на краешек кровати.

— Что случилось? — спросила она.

— Мне надоело одеваться.

— Но ты простудишься!

— Ну и пусть.

— Да ты сам подумай!

— Отстань!

— Вот ненормальный…

Он так низко опустил голову, что ей показалось, будто она сейчас скатится на пол. Она долго молчала, а он сидел на краешке кровати и ничего не делал. Потом она снова начала его уговаривать, а он все так же сидел на краешке кровати и ничего не делал. Это случалось с ним каждый день. Как только ему что-нибудь надоедало, он немедленно бросал это занятие. Возможно, что навсегда. Например, вчера ему надоело чистить зубы, позавчера — завязывать шнурки, позапозавчера — есть бутерброд. А завтра ему может надоесть раздеваться, принимать душ или смотреть телевизор.

М-да, не так она представляла себе жизнь с маленьким братом. И даже теперь она помнит, как ей казалось, что вместе им всегда будет интересней и веселей.

Когда-то, когда мира еще не было, всем было достаточно места. Не было ни стен, ни заборов, и ходить можно было везде, где захочешь. Правда, о хождении тогда речи еще не было — нельзя же ходить, когда нет земли. Но можно было перемещаться как-нибудь иначе, скажем, порхать, летать — вот это пожалуйста. И не приходилось то и дело спотыкаться о разбросанные вещи. Например, о башмаки или о портфели. Ведь вещей тогда еще не было, да и некому их было разбросать. Но самое главное, что все жили в мире и согласии, в те самые времена, когда мира еще не было. Никто ничего не требовал, никто никого не перебивал. Тишина была такая, как по радио, когда по нему нет передач. Или какая бывает зимой, когда с легким шорохом падает снег. Только еще намного, намного тише.

Когда мира еще не было, не нужно было носить солнечные очки. Днем и ночью тогда было темно. Точнее, только ночью — дня-то ведь не было тоже. Темнота была такая, что и собственной руки не разглядеть. Правда, руки тогда не было, и глаз не было, и того, кто бы глядел. Не было ничего, кроме пустоты, все заполнявшей собою от края до края. Хотя краев тогда быть не могло, в ту далекую пору, когда мира еще не было.

Жаль, нельзя побывать там, где ничего не существует. Ну а если б туда кто-нибудь попал, он наверняка бы решил там остаться. И ему бы и в голову не пришло, что еще должен возникнуть мир из семечки, из скорлупы ореха или из мирового яйца. Это такое черное яйцо, которое снесла черная курица.

У меня есть одна кукла со светлыми волосами, которая сначала не нравилась маме, потому что мне ее папа подарил. Она умеет открывать и закрывать глаза. Но одно веко у нее иногда залипает. Это началось после одного несчастного случая, точнее, после одного происшествия. Моя кукла умеет плакать и писать. А поначалу она еще и росла. Конечно, это была для нас неожиданность. Ведь папе ее продали как самую обыкновенную куклу.

Когда я вытащила куклу из коробки, она сказала: «Ах!» Это она с самого начала умела говорить. На ней была коротенькая синяя юбка и кофточка в горошек. Кроме куклы в коробке было маленькое кресло, щетка для волос и кроватка, которую можно было использовать и как ванночку. Я назвала куклу Мисс, а мама говорила ей просто «Моя сладенькая».

Мисс все росла и росла. Даже ночью. Писала она редко, плакала часто и все время росла без остановки. А ее кроватка, кресло и щетка оставались точно такими, как прежде. Я хотела, чтоб у Мисс были свои кеды, тенниска и ракетка. Но вскоре мне пришлось от этой мысли отказаться, ведь она бы тут же из всего выросла.