Чтение онлайн

–  Не веришь?

–  А помнишь, как он с Агашки-то платок содрал, как ты расходился? И ничего!

–  Агашка сама с ним разделалась.

–  Полно!! Агашка, известно, поругалась-поругалась, да и только. А што наша ругань? Нет, ты бы его смазал хорошенько.

–  Я его с лестницы!

–  Дурак! С лестницы спустишь - в острог попадешь! Не так ли?
– спросил мастеровой, обращаясь к Короваеву.

–  Чево и говорить.

–  А вы не здешние? Видно, на работы пришли?

–  Да.

–  То-то!

–  Ну, и обожглись, значит. Заводские?

–  Заводские. Только жить-то там нельзя: покосы и дома отняли; совсем разорили.

–  Скверно. А все ж на одном месте лучше, я те скажу, потому всё свои, свои и выдадут, и выручат. Так ли?

–  Это так. Только больно неприятно, когда есть нечего.

–  Полно-ко! Коли бы жрать нечего было, не пил бы чай…

–  Это можно себе позволить. Иной последние деньги на водке пропивает.

–  Дело, братец, говоришь. Каким же ты ремеслом думаешь заняться?

–  Да надо приглядеться. Я столяр.

–  Барин!

–  Почему барин?

–  Потому что тяжелой работы не знаешь, с господами знаешься. С такими людьми мы компанство не водим; а потому - дабы повелено было, не доводя до греха, убираться вашему брату, стругалу, подобру-поздорову!
– И мастеровой подошел к Короваеву.

–  Однако ты, видно, по гражданской печати обучен?
– проговорил, смеясь, Короваев.

–  А это видишь?
– сказал мастеровой, показывая черный кулак.

–  И свои имеем.

–  Тебе говорят - уходи, потому эта харчевня наша: здесь все промысловые, с Поносовского промысла.

–  Чем же мы вам мешаем?

–  Мешаете, да и все тут.

–  Послушайте! Уходите добром… Наши скоро придут; их много: их не заговоришь и не переборешь.

Короваев и Горюнов не шли.

Мастеровые стали шептаться. Немного погодя один из них вышел.

–  Понимаешь?
– сказал шепотом Короваев Горюнову.

–  Гармонийку-то я забыл, вот што скверно!
– отвечал Горюнов.

Вдруг в харчевню вошло человек пять рабочих. У двоих за кушаками были засунуты сырые серые мешки, остальные ничего не имели при себе.

–  Где? Эти?!
– крикнул дюжий рабочий и подошел к Короваеву и Горюнову, которые держали в руках блюдечки с чаем.

–  Кто вы такие?
– крикнул рабочий, уперши руки в бока и разодвинув ноги.

Остальные окружили стол, за которым сидели Горюнов и Короваев.

–  А ты из каких, из полицейских?
– спросил Короваев, поставив блюдечко.

–  Из полицейских.

–  Ну, так иди туда, откуда пришел!

–  Ты зубы-то не заговаривай, а коли тебя турят (гонят), так пошел!
– проговорил другой рабочий.

–  Никто меня не волен гнать, потому я такие же деньги плачу, как и все.

–  То-то, не такие. Афанасьич не возьмет с вас того, што он с нас берет.

–  Известно. С ненаших всегда вдвое, - сказал хозяин харчевни и захохотал.

–  То-то и есть. Вы должны быть благодарны, что мы вашему хозяину барыш доставили. Не приходи бы таких дураков, как мы, - пришлось бы закрывать заведение.

–  Ох ты, осел!.. Много ты передашь!.. Хороший человек водку берет, а то пришли, взяли чаю на гривенник, да и сидят целый день!
– проговорил хозяин и подошел к столу.

–  Эй! кто из вас водку пьет - угощу! Знай терентьевского Горюнова!
– сказал Горюнов вставши, - и сделал такую гримасу, что все смотревшие на него захохотали.

Скоро явился полуштоф; по выпитии из него по стаканчику рабочие уже не ругались с терентьевцами, а дружно разговаривали.

От них они узнали, что соляные промыслы находятся в трех селениях, отстоящих в недалеком расстоянии одно от другого, - Моргунове, Притыкине и Демьянове. Из них первые два принадлежали пяти разным владельцам, а Демьяново - казне. Сами господа никогда не жили в своих селах, а некоторые из них даже и не бывали в них. Они жили или за границей, или в столицах, и поэтому всеми делами заправляли управляющие с приказчиками, которые были или местные купцы, или отставные чиновники, и обращались с рабочими, как настоящие господа. Но этих господ рабочим приводилось видать на промыслах очень редко, раз или два в год; настоящими же хозяевами были смотрителя, нарядчики и тому подобная мелюзга, которая из каждого рубля, из каждой рогожи или куля старалась приобрести в свою пользу копейку. Они обсчитывали рабочих ежедневно; жалобы на них не принимались или оставались без уважения, и если, несмотря на это, рабочих всегда много было на промыслах, так потому только, что им нечего было есть; куда ни пойди, все работы находятся в руках этих пиявиц, например - постройка барок, судов, караулы, очистка льда и т. п.; даже торговлю всю они забрали в свои руки. Из всего этого Горюнов вывел то заключение, что ему здесь ничего не приобрести, и крепко призадумался.

Печальные вышли из харчевни Короваев и Горюнов: не того они ждали здесь. Им хвалили промысла.

–  Надо попробовать, - сказал Горюнов.

–  Нечего тут и пробовать, - проговорил сердито Короваев.

–  Што ж делать-то?

–  А я думаю идти в другое место. Пойду в М. завод. Если там не повезет на столярном ремесле, я буду пушки лить.

–  Полно-ко, Влас Васильич!

–  Это будет вернее… Говорят, там дают семьдесят пять копеек поденщины.

–  Враки!

–  Ну, а если не повезет там, и дальше пойду… Мне мастер Подкорытов сказывал, что, кроме Петербурга, нигде нет таких мест, где бы можно хорошо заработать деньги одинокому человеку. Только идти туда далеко.

–  И все-таки твой мастер нажился на гранильной фабрике, не в Петербурге…

–  Што ж ему было делать, когда он был сослан туда?

–  Как знаешь, а я здесь останусь… Попробую.

Домой они пришли часу в девятом вечера. Григорий, Панфил и Пелагея играли с хозяйкой в карты у зажженной лучины.

–  Ну уж и село… Дрянь, говорят, - сказал Горюнов.

–  Кто это сказал? Небось мастерки! О, они никому добра не пожелают, - сказала хозяйка, сдавая карты.

–  Да это и видно. Самые строения, что есть, нисколько от наших домов не отменились. Да вот мы давеча шли, почти на каждом углу нищий.

–  Стоит на это обращать внимание; известно, нищий - лентяй!

–  А если он на костылях?

–  Мало ли их вон пьяных: зимой, как обрубки какие, на улицах валяются. Поневоле не только ноги, а и руки отморозишь.

–  А я, Палагея Прохоровна, завтра в путь, - сказал Короваев, обращаясь к Пелагее Прохоровне.

–  Куда?
– крикнули Григорий и Панфил.

Лицо Пелагеи Прохоровны побледнело, и она не могла ничего выговорить.

–  Пойду в М. завод.

–  А как же ты все тараторил: в Моргунове хорошо, лучше Моргунова другого места нет… - сказал Григорий Прохорыч.

–  Мало ли что говорили мне люди.

–  Попросту скажи: с вами, мол, не хочу вместе робить, - сказала Пелагея Прохоровна изменившимся от внутреннего волнения голосом.

–  Ну, это еще не доказано, - сказал Короваев и стал укладываться на лавке.

Хозяйка спросила, будут или нет они ужинать. Ужинать никто не хотел. Всем было не то скучно, не то неловко. Горюнов курил трубку за трубкой; Короваев лежал на лавке и что-то соображал, часто перебирая пальцы; Григорий и Панфил лежали на полатях на животе и, глядя на Пелагею Прохоровну, старались рассмешить ее. Пелагея же Прохоровна складывала желтый платок, который у ней в дороге был надет на голову. По этому складыванию заметно было, что у ней мысли не в порядке.