Царь сказал своему полководцу: «Могучий,Ты велик, точно слон, повелитель лесов.Но ты все-таки ниже наваленной кучиОтсеченных тобой человечьих голов.Ожерелий, колец с дорогими камнямиЯ недавно отправил тебе караван.Но ты больше побед одержал над врагами,На груди твоей больше заслуженных ран.И как доблесть твоя, о единственный воин,Так и милость моя не имеет конца,Видишь, солнце над морем, иди, ты достоинБыть слугой моего золотого отца».Барабаны забили, защелкали бубны,Исступленные люди завыли вокруг,Амазонки запели протяжно, и трубныйПрокатился по морю от берега звук.Полководец царю поклонился в молчаньиИ с утеса в бурливое море скакнул,И тонул он в воде, а казалось, в сияньиЗолотого закатного солнца тонул.Оглушали его барабаны и крики,Ослепляли соленые брызги волны,Он исчез, и светилось лицо у владыки,Словно черное солнце подземной страны.
Нигер
Я на карте моей под ненужною сеткойСочиненных для скуки долгот и широтЗамечаю, как что-то чернеющей веткой,Виноградной оброненной веткой ползет.А вокруг города, точно горсть виноградин.Это – Бусса, и Гомба, и царь Тимбукту,Самый звук этих слов мне, как солнце, отраден,Точно бой барабанов, он будит мечту.Но не верю, не верю я, справлюсь по книге,Ведь должна же граница и тупости быть!Да, написано Нигер… О царственный Нигер,Вот как люди посмели тебя оскорбить!Ты торжественным морем течешь по Судану,Ты сражаешься с хищною стаей песков,И, когда приближаешься ты к океану,С середины твоей не видать берегов.Бегемотов твоих розоватые рылаТочно сваи незримого чудо-моста,И винты пароходов твои крокодилыРазбивают могучим ударом хвоста.Я тебе, о мой Нигер, готовлю другую,Небывалую карту, отраду для глаз,Я широкою лентой парчу золотуюПоложу на зеленый и нежный атлас.Снизу слева кровавые лягут рубины —Это край металлических странных богов.Кто зарыл их в угрюмых ущельях БениныМеж слоновьих клыков и людских черепов?Дальше справа, где рощи густые Сокото,На атлас положу я большой изумруд, —Здесь богаты деревни, привольна охота,Здесь свободные люди, как птицы, поют.Дальше бледный опал, прихотливо мерцаяЗатаенным в нем красным и синим огнем,Мне так сладко напомнит равнины СонгаиИ султана сонгайского глиняный дом.И жемчужиной дивной, конечно, означенБудет город сияющих крыш, Тимбукту,Над которым и коршун кричит, озадачен,Видя в сердце пустыни мимозы в цвету,Видя девушек смуглых и гибких, как лозы,Чье дыханье пьяней бальзамических смол,И фонтаны в садах, и кровавые розы,Что венчают вождей поэтических школ.Сердце Африки пенья полно и пыланья,И я знаю, что, если мы видим поройСны, которым найти не умеем названья,Это ветер приносит их, Африка, твой!
Поскольку строки из стихотворения «Галла»:
Я бельгийский ему подарил пистолетИ портрет моего государя, —
до сей поры вызывают споры, уместно будет поразмышлять – а был ли Гумилев монархистом, как привыкли о том говорить? Вернее, был ли он монархистом в том смысле, в котором это принято понимать? Мог ли он, человек, презиравший трусость, уважать человека, который во время коронационной процессии, то есть еще в самом начале своего царствования, проявил трусость – Николай II был необычайно бледен и боялся выезжать из окружения свиты, он боялся покушения. Таким его и запомнили простые обыватели, присутствовавшие на торжествах.
Что же до прочего, стоит прислушаться к словам Э. Голлербаха, свидетеля почти объективного: «Политические убеждения Н. С. не были мне известны, да я ими и не интересовался. Только после смерти его я узнал, что он склонялся к монархическому строю, но говорил шутя, что непременно хотел бы иметь императрицу, а не императора». Кажется, предельно ясно.
Но вернемся в начало 1910 года. Гумилев только приехал из Киева в Царское Село. 6 февраля скоропостижно умирает Степан Яковлевич Гумилев, отец. Похоронили его там же, в Царском Селе, на Кузминском кладбище. В конце февраля из Киева приезжает Анна Горенко. Со слов А. Ахматовой, этот эпизод записан П. Лукницким: «Случайно оказалась в одном вагоне с Мейерхольдом, Кузминым, Зноско и др. (ехали к Гумилеву), с которыми еще не была знакома. Гумилев встретил их на вокзале, предложил всем ехать прямо к нему, а сам направился на кладбище, на могилу И. Анненского. По возвращении домой познакомил АА со всеми присутствующими (не сказав, однако, что АА – его невеста. Он не был уверен, что свадьба не расстроится).
16 апреля выходит в свет сборник «Жемчуга», которому было предпослано посвящение В.Я. Брюсову.
Обложка сборника «Жемчуга»
Из сборника «Жемчуга»
Волшебная скрипка
Валерию Брюсову
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,Не проси об этом счастье, отравляющем миры,Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,Что такое темный ужас начинателя игры!Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,У того исчез навеки безмятежный свет очей,Духи ада любят слушать эти царственные звуки,Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном,И когда пылает запад, и когда горит восток.Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть —Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьиВ горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось всё, что пело,В очи глянет запоздалый, но властительный испуг,И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,И невеста зарыдает, и задумается друг.Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!Но я вижу – ты смеешься, эти взоры – два луча.На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищИ погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Одиночество
Я спал, и смыла пена белаяМеня с родного корабля,И в черных водах, помертвелая,Открылась мне моя земля.Она полна конями быстрымиИ красным золотом пещер,Но ночью вспыхивают искрамиГлаза блуждающих пантер.Там травы славятся узорамиИ реки словно зеркала,Но рощи полны мандрагорами —Цветами ужаса и зла.На синевато-белом мрамореЯ высоко воздвиг маяк,Чтоб пробегающие на мореДалеко видели мой стяг.Я предлагал им перья страуса,Плоды, коралловую нить,Но ни один стремленья парусаНе захотел остановить.Все чтили древнего оракулаИ приговор его судаО том, чтоб вечно сердце плакалоУ всех заброшенных сюда.И надо мною одиночествоВозносит огненную плетьЗа то, что древнее пророчествоМне суждено преодолеть.
Камень
А.И. Гумилевой
Взгляни, как злобно смотрит камень,В нем щели странно глубоки,Под мхом мерцает скрытый пламень;Не думай, то не светляки!Давно угрюмые друиды,Сибиллы хмурых королей,Отмстить какие-то обидыЕго призвали из морей.Он вышел черный, вышел страшный,И вот лежит на берегу,А по ночам ломает башниИ мстит случайному врагу.Летит пустынными полями,За куст приляжет, подождет,Сверкнет огнистыми щелямиИ снова бросится вперед.И редко кто бы мог увидетьЕго ночной и тайный путь,Но берегись его обидеть,Случайно как-нибудь толкнуть.Он скроет жгучую обиду,Глухое бешенство угроз.Он промолчит и будет с видуНедвижен, как простой утес.Но где бы ты ни скрылся, спящий,Тебе его не обмануть,Тебя отыщет он, летящий,И дико ринется на грудь.И ты застонешь в изумленьи,Завидя блеск его огней,Заслыша шум его паденьяИ жалкий треск твоих костей.Горячей кровью пьяный, сытый,Лишь утром он оставит дом,И будет страшен труп забытый,Как пес, раздавленный быком.И, миновав поля и нивы,Вернется к берегу он вновь,Чтоб смыли верные приливыС него запекшуюся кровь.
Одержимый
Луна плывет, как круглый щитДавно убитого героя,А сердце ноет и стучит,Уныло чуя роковое.Чрез дымный луг, и хмурый лес,И угрожающее мореБредет с копьем наперевесМое чудовищное горе.Напрасно я спешу к коню,Хватаю с трепетом поводьяИ, обезумевший, гонюЕго в ночные половодья.В болоте темном дикий бойДля всех останется неведом,И верх одержит надо мнойПривыкший к сумрачным победам:Мне сразу в очи хлынет мгла…На полном, бешеном галопеЯ буду выбит из седлаИ покачусь в ночные топи.Как будет страшен этот час!Я буду сжат доспехом тесным,И, как всегда, о coup de grace [1]Я возоплю пред неизвестным.Я угадаю шаг глухойВ неверной мгле ночного дыма,Но, как всегда, передо мнойПройдет неведомое мимо…И утром встану я один,А девы, рады играм вешним,Шепнут: «Вот странный паладинС душой, измученной нездешним».
1
Удар милосердия (фр.).
Поединок
В твоем гербе невинность лилий,В моем – багряные цветы.И близок бой, рога завыли,Сверкнули золотом щиты.Идем, и каждый взгляд упорен,И ухо ловит каждый звук,И серебром жемчужных зеренБлистают перевязи рук.Я вызван был на поединокПод звоны бубнов и литаврСреди смеющихся тропинок,Как тигр в саду – угрюмый мавр.Ты – дева-воин песен давних,Тобой гордятся короли,Твое копье не знает равныхВ пределах моря и земли.Страшна борьба меж днем и ночью,Но Богом нам она дана,Чтоб люди видели воочью,Кому победа суждена.Клинки столкнулись, – отскочили,И войско в трепете глядит,Как мы схватились и застыли:Ты – гибкость стали, я – гранит.Меня слепит твой взгляд упорный,Твои сомкнутые уста,Я задыхаюсь в муке черной,И побеждает красота.Я пал… и, молнии победней,Сверкнул и в тело впился нож…Тебе восторг – мой стон последний,Моя прерывистая дрожь.И ты уходишь в славе ратной,Толпа поет тебе хвалы,Но ты воротишься обратно,Одна, в плаще весенней мглы.И под равниной дымно-белойМерцая шлемом золотым,Найдешь мой труп окоченелыйИ снова склонишься над ним:«Люблю! О, помни это слово,Я сохраню его всегда,Тебя убила я живого,Но не забуду никогда».Лучи, сокройтеся назад вы…Но заалела пена рек,Уходишь ты, с тобою клятвы,Ненарушимые вовек.Еще не умер звук рыданий,Еще шуршит твой белый шелк,А уж ко мне ползет в туманеНетерпеливо-жадный волк.
В пустыне
Давно вода в мехах иссякла,Но, как собака, не умру:Я в память дивного ГераклаСперва отдам себя костру.И пусть, пылая, жалят сучья,Грозит чернеющий Эреб,Какое странное созвучьеУ двух враждующих судеб!Он был героем, я – бродягой,Он – полубог, я – полузверь,Но с одинаковой отвагойСтучим мы в замкнутую дверь.Пред смертью все, Терсит и Гектор,Равно ничтожны и славны,Я также выпью сладкий нектарВ полях лазоревой страны.
Основатели
Ромул и Рем взошли на гору,Холм перед ними был глух и нем;Ромул сказал: «Здесь будет город».«Город, как солнце», – ответил Рем.Ромул сказал: «Волей созвездийМы обрели наш древний почет».Рем отвечал: «Что было прежде,Надо забыть, глянем вперед».«Здесь будет цирк, – промолвил Ромул, —Здесь будет дом наш, открытый всем».«Но надо поставить ближе к домуМогильные склепы», – ответил Рем.