Чтение онлайн

Маленькая квадратная комната, с выложенным ка­менными квадратиками полом и с каменным столом, или так-называемым „биллиардом". Это анатомический кабинет. Вскрытий здесь никогда не производят, но в нем находится нечто весьма любопытное. Это неболь­шая витрина, на которую стоит взглянуть. В ней по­ставлены девять голов, с закрытыми глазами, но три в ряд. Это головы казненных. Они имеют цвет пожел­тевшей бумаги, кроме головы негра, сероватого оттенка. Головы кажутся совсем маленькими, закорузлыми и съежившимися, вследствие бальзамирования. Вероятно, губы были подкрашены, так как они слишком яркие. Кажется, будто эти девять обезглавленных глядят на вас с какой-то усмешкой, стиснув зубы. Рот у всех искажен последней судорогой. У негра Бамбары видны все его зубы. Как говорят, это был здоровенный па­рень, который, умирая, крикнул: „Прощай Кайенна". Рядом с ним худощавое лицо, без подбородка, с жесто­ким выражением.

Этот небольшой кабинет производит зловещее впе­чатление, подобно тем музеям, в которые разрешается входить только взрослым. Эти девять изможденных лиц, умерших под ножом людей, преследуют вас, как девять голов медузы. Они привлекают взгляд и нельзя от них оторваться. Напрасно стараешься разгадать загадку, скрытую под этими опущенными веками.

Из девяти голов только одна не является жертвой гильотины, это голова Бриера, человека, обвиненного в убийстве своих семи детей. Так как преступление не было вполне доказано, его отправили на каторгу. Это был молчаливый крестьянин. Его желтое и длинное лицо кажется иссушенным. Он ни с кем не разгова­ривал. Иногда слышали, как он произносил: „Как могли поверить, что я убил своих детей!" До самой смерти он отрицал взводимое на него обвинение. Его сделали больничным служителем, так как он был очень крот­ким. Среди надзирателей многие убеждены, что он не был виновен, а был лишь жертвой ненависти в своей деревне.

Под миндальными деревьями.

В этом уголке земли, над которым тяготеет проклятие каторги, существуют островки, где еще укрывается красота креольского быта.

С веранды, в тот час, когда подают пунш с толченым льдом, видно, как внизу, в темноте, трепещут листья, колеблемые ночным ветерком. Точно зеленые брил­лианты сверкают первые светляки. Дом и сад полны запахом сваленного перед складами розового дерева. Это единственное время дня, когда чувствуется све­жесть; женщины в белых туалетах возвращаются с тенниса у губернатора; качалки покачиваются около столиков, уставленных стаканами с вином.

Спать ложиться поздно; не хочется задыхаться под пологом от москитов. Идут посидеть под миндальными деревьями. Во время отлива обнажаются громадные, серые утесы, великолепные в своем унынии. Издалека доносится рокот волн. От яркого света круглой, бле­стящей луны померкли звезды; полная разных звуков ночь в этой далекой стране навевает тихую грусть.

Иногда я остаюсь на балконе, полулежа на качалке. Над собой я вижу только покрытую облаками луну и букет пальм... И мое сердце влечет меня, влечет не­удержимо к мысли о возвращении на родину.

Земля смерти.

Здесь, говорил доктор, каторга чувствуется повсюду.

Облокотившись на борт, в то время, как звонок ко­рабельного служителя приглашает остающихся покинуть палубу, я в последний раз гляжу на окрашенную лу­чами заходящего солнца казарму на Мон-Сеперу и го­ворю мое последнее прости городу каторги.

Этот удаляющийся от меня темный гористый берег в старину давал приют, в устьях речек, корсарам и торговцам невольникам. Уже два века, как люди делают из него землю смерти. Но теперь не бриги, нагруженные, как скотом, невольниками, бросают здесь якорь, а ко­рабли, переполненные запертыми в клетки каторжни­ками. Эта земля знала только рабство. Над ней тяго­теет столько жестокости, горя и отчаяния, что даже тяжесть небесного свода кажется более легкой.

Каторга! Это слово звучит в ушах на каждом шагу, как погребальный звон в тюрьме. Каторга поглощает всю жизнь колонии. Она изъедает ее, как злокачествен­ная язва. Если каторга отмечает навсегда человека, который ее перенес, то она также оставляет свой след и на той земле, где она была создана. Уже два века, как поколения осужденных подвергались труду и смерти без всякой цели, так как бесполезный труд является одним из принципов карательной системы.

Каторга создает каторжника; она же создает и над­зирателя.

Леса, в которых скрыты сказочные сокровища, рас­кинулись на необозримом пространстве, прорезанные одной могучей и многими большими реками. Но тор­говля давно уже пренебрегает этим затянутым тиной рейдом, где появляются только редкие парусники и пироги. Большие корабли избегают его, предпочитая заходить в эти два улья с гудящими пчелами: Ilapaмарибо и Демерару. Каторга начертила вокруг Кайенны круг позора и уединения.

Кайенна! Странная смесь тюрьмы, казармы, чинов­ничества, начальной школы, алчности, дикости и аван­тюризма. Толпа ничтожных торгашей, каторжников, отбывающих наказание и освобожденных, все отбросы метрополии, выброшенные в эту тину. Черное население, пассивное, ленивое, питающееся сушеной рыбой и пло­дами хлебного дерева, равнодушное ко всяким дости­жениям, лишенное предприимчивости, легко опьяняемое водкой и политикой, фаталистическое и беззаботное. И, выделяясь среди этой серой людской массы, несколько сильных личностей, авантюристов, людей, полных лихо­радочной деятельности и страсти к риску, которые вы­хватывают из колонии все добываемое ими золото и тотчас же бегут из этой сказочной и проклятой страны.

Ночная бабочка.

Медленно поднимается корабль вверх по реке Марони, своим широким течением раздвинувшей лес. Светает. Над водой и деревьями царит тишина. При­рода ждет появления солнца. Сквозь разорвавшуюся завесу тумана виднеются серые и синие дали. По мутной воде скользит белый нырок.

На горизонте из-за черной полосы леса брызнул луч и окрасил небо медью и шафраном. Трепет про­бежал по земле при первых лучах солнца. Волна жизни прокатилась по бесконечной колеблющейся по­верхности листвы. С деревьев срываются попугаи, блестя зеленым и красным оперением на бледно-розовом небе. Треугольник красных фламинго быстро про­несся над самой водой, затем сразу поднялся кверху и скрылся за кудрявыми вершинами деревьев.

Мы останавливаемся у пристани в Сен-Лоране. Вот еще город каторги, на вид процветающий, но вместе с тем какой-то зловещий. Чиновники очень гордятся им. Они говорят: „Сен-Лоран, это совершенно, как окрестности Парижа". Асниер, не правда ли?

Действительно видны чистенькие виллы, садики и в них кажется даже стеклянные шары.

Здесь живут служащие управления каторги.

Этих служащих очень много и они нуждаются в комфорте. Все дома были построены каторжниками; на них же лежит уход за садиками. Каторга вызывает громадную переписку, как, впрочем, всякое уважающее себя управление; здесь имеется бесконечное множество разных отделов, узнав о которых министерства в сто­лице лопнули бы от зависти. Для каторжника нужно извести бумаги не меньше, чем для солдата.

В этой дачной обстановке каторга процветает. В Кайенне она еще проявляет известную скромность. В Сен-Лоране каторга торжествует, она чувствуется повсюду.

На каждом шагу партии каторжников. На встречу мне попадается великолепное шествие. Каторжники, человек тридцать, тащат тяжелую телегу, на которой стоит, опершись рукой в бок, надзиратель в шлеме, с револьвером у пояса. По обеим сторонам улицы виллы служащих. Видны прочные заборы из заострен­ных бревен, за которыми находятся казематы — жилище каторжников.