Чтение онлайн

Полицейские хватают всех, кто более или менее подходит к роли солдата, и, несмотря на протесты не­счастных, командуют: „в казармы, марш!“ Инспектиру­ющий находит роту в полном порядке, которая после его отъезда немедленно распускается.

Бывают также случаи реквизиции. Нередко случа­ется, что на границе Колумбии шайка конных иррегу­лярных войск устраивает набег на Венецуельскую территорию. Это просто бандиты, которые захватывают несколько быков, вешают пастуха и удирают. Но начальник приграничного округа — генерал или полковник — конечно, не упускают подобного случая. „Неприятель перешел на нашу территорию". Немедленно объявляется мобилизация и реквизиция лошадей, седел, ору­жия, продовольствия, которых владельцы, конечно, не получат обратно, когда победоносный отряд, во главе с увенчанными славою начальниками, возвратится с охоты на грабителей, которых давным-давно и след простыл.

— Да, дорогой monsienr, — продолжает дон Пепе, — если бы у меня было время, я мог бы представить вам целую галлерею портретов замечательных негодяев! Теперь эта страна отчасти обрела свою жизненную си­лу, но я, monsieur, знал времена владычества Кастро и был его жертвой.

Освещенное во мраке лицо дон Пепе принимает печальное выражение, но оно скоро заменяется иронической улыбкой, —Я был тогда землемером в небольшом при­брежном местечке, которое терроризировал президент штата, один из фаворитов Кастро. Я привез с собой несколько боченков рому, который в этих местах считался редкостью. Дон Антонио, т.-е. тот президент, о котором я говорил, изъявил желание купить у меня часть этого запаса. Я назначил ему цену, но он нашел ее дорогой; я же, несмотря на его гнев, стоял на своем. В два часа дня я был арестован, по обвинению в шпионстве, и посажен в „Ротунду“, с несколькими кило железа на ногах. Понадобилось вмешательство посланника Соединенных Штатов, чтобы мои ноги освободили от прикованных к ним ядер, да и то это сделали только через три дня. Я оставался в тюрьме четыре месяца и лишь благодаря настояниям того же посланника, явля­вшегося тогда представителем Франции, я был выпу­щен на свободу, но с запрещением пребывания в этом местечке.

– За эти четыре месяца, дорогой monsieur, я был свидетелем нескольких забавных сцен.

— Один политический деятель, дон Мартын... враг Кастро, сидел и днем, и ночью на цепи, недалеко от меня. Он был лишен права, получать пищу извне и ему давали самую отвратительную еду, в которой пла­вали насекомые. Раз как-то тюремщики, для забавы, посадили этого несчастного в кадку с нечистотами, так что видна была лишь голова, и, потрясая топориками, делали вид, будто хотят его обезглавить. Обезумевший от ужаса, заключённый нырял с головой в нечистоты. Эта шутка очень позабавила тюремных надзирателей, а Кастро, узнав об этом, хохотал до упаду.

– Молодой колумбиец, арестованный, как и я, без всякой причины, был закован совершенно голым. Каждое утро он получал сорок палочных ударов, а затем на него выливали сорок ведер воды, для его успокоения. После моего освобождения я отправился на Тринидад и явился в Колумбийское консульство, чтобы засвидетельствовать об обращении с моим злополучным сотоварищем. Молодого человека вскоре после этого выпустили. Понадобилась угроза интервенции, и тогда только обратили внимание, что его приняли за другого.

Наша тюрьма, со всеми ее ужасами, была еще хо­роша в сравнении с гнилой тюрьмой в Маракаибо, где в камерах постоянно стояла вода. Несчастные заклю­ченные сидели там годами, самым жестоким образом позабытые правосудием, которое не могло предъявить им никакого обвинения, кроме только того, что они не понравились Кастро. Полковник Гонзалес К. был заклю­чен в эту тюрьму. Скованный с ним другой заключен­ный оказался журналистом, страдавшим дизентерией. И вот он должен был до двадцати семи раз подни­маться ночью, чтобы сопровождать до ямы человека, к которому был прикован. Этот последний умер. Пол­ковник три дня оставался прикованным к полуразложившемуся трупу.

Кастро был большим любителем женщин. Раз у него являлось желание, он не переносил отсрочки в его осуществлении; вследствие этого он был окружен це­лой компанией сводников и сводниц, из коих многие принадлежали к лучшему обществу. Стоило ему встре­тить на каком-нибудь собрании или даже на улице девушку или молодую женщину, которые ему нравились, как тотчас же тайный уполномоченный шел к родителям или к мужу с предложением торга. Дело обстояло про­сто. Если они не соглашались — тюрьма или конфискация имущества. Предлог всегда находился да к тому же кто стал бы протестовать? Каждый боялся раскрыть рот. Вошло в обычай, когда он бывал на балах, при­готовлять ему маленькую гостиную для его интимных удовольствий.

Этот достойный презрения циничный пастух, кото­рый в продолжение многих лет ежедневно плевал в ли­цо Европе, этот „гаучо", обладал только одним каче­ством — он не был неблагодарным и не забывал оказанной ему услуги.

Глава государства едва умел писать. Но его это очень мало озабочивало. Одним мановением руки он мог поднять дикую кавалерию „льяносов“, а интел­лигенция Каракаса не очень-то жаждала увидеть вблизи их мрачные физиономии. Так царствовал Кастро, всеми ненавидимый и презираемый, но могущественный.

Болезнь сыграла с ним плохую шутку. По совету врачей, он решил отправиться для операции в Европу. Он сел на французский корабль и по прибытии на Тринидад узнал, что новое правительство объявило его низвергнутым, признало его деятельность преступной, и что его друзья находятся в тюрьме или бежали. Для этого достаточно было двадцати четырех часов. Больной, в лихорадке, он велел вынести себя с парохода, с на­мерением добраться до какого-нибудь Венецуэльского порта и снова попытать счастье; он надеялся на страх, внушаемый его именем. Но англичане отказались при­нять его, и он насильно был водворен на корабль.

Никто в точности не знает, какова была его даль­нейшая судьба. В Каракасе, впрочем, есть несколько человек, которым это известно. За ним тщательно сле­дят. Кастро кочует, перебирается с острова на остров, от Сан-Жуана де Порто-Рико до Сан-Доминго, поста­ревший, преследуемый, скрывающийся под чужим име­нем. Может быть он устраивает заговор? Но кому в го­лову придет восстановить этого неудачного Гелиогабала.

Дон Пепе умолкает. Наши шаги звонко раздаются в пустом патио.

— Завтра я уезжаю, — говорит старый баск. — Еще два или три таких путешествия и я покупаю себе домик вблизи Сен-Жан-Пье-де-Порт. Madame и я закончим там наши дни. Я трепался всю свою жизнь и нужда­юсь в отдыхе. Баста! Еще одно маленькое усилие... И старик поднимается, надвигает шляпу на голову и скрывается в ночной темноте.

V.

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Нагрузка угля.

Форт-де-Франс! Предпоследняя остановка на обрат­ном пути. Время года более прохладное. Нет больше гнетущей жары, ослепляющего сверканья воды, же­стоких лучей октябрьского солнца. Небо подернуто дым­кой, краски стали не такими яркими.

Я гляжу на деревья с узорной листвой, на пальмы, на окутанные облаками вершины вулканов, на всю эту декорацию островов, которую я, может быть, никогда больше не увижу.

На набережной возвышается гора угля. Деревянные мостки доходят до люков в угольный ямы на корабле. Около сотни негритянок заняты нагрузкой угля. Они берут лопатой из кучи угольную пыль и черные куски угля и кидают все это в корзину, весом по меньшей мере тридцать кило. Одни из них помогают другим поставить эту корзину на голову. Тогда они становятся в очередь перед маленьким окошечком, где за каждую корзину им выдается билетик. Держась совершенно прямо под тяжестью ноши, с напряженными мускулами шеи, они долго так ожидают, стараясь обмануть уста­лость и нетерпение болтовней, смехом и спорами. Боль­шая часть из них, если смотреть на них сзади, пре­красно сложены, лоснящиеся длинные ноги, мускулистые шеи, гладкие, как ветви пальм. Одна из них, стоящая первой в очереди, похожа на богиню из бронзы. Но лица отвратительны: выдающиеся подбородки и кости среди всей этой черноты белые кружки глаз. У многих толстые животы и груди, как бутылки из тыквы. Они одеты в грязные и пыльные лохмотья, в отвратительные тряпки, в балахоны из старых мешков и бумажной материи; головные уборы самые невероятные, соломенные шляпы, найденные среди отбросов, старые каски, мадрасские платки, фуражки; опроки­нутые корзинки.