Где собака зарыта
Шрифт:
— И что бы это могло значить? — стали мы спрашивать себя как бы серьезно, но уже готовя в глубине души разные ехидные насмешки и заранее радуясь им.
— Это — смысл жизни, — выдала вдруг Матульска с апломбом знатока. Никто не посмел возразить. Вот он, лучший прикол, причем в самом начале. Нам не оставалось ничего другого, как только принять его на полном серьезе.
Вот, значит, каков он, смысл жизни. У нас сразу же появилось желание приглядеться к нему сблизи. Поозиравшись по сторонам, мы перескочили через барьерчик. Смысл жизни, каким мы его увидели, можно свести к лежащим в беспорядке маленьким кусочкам как бы фосфоресцирующего ламината. Допустив, что, даже будучи вырванным из контекста, смысл жизни остается смыслом жизни, мы взяли себе по одной его частичке, на всякий случай [6] .
6
По возвращении домой я прилепил свой к встроенной тахте, и он верно служил мне вплоть до переселения, когда эта тахта была продана соседке Стодольной, а поскольку меня при этом не было, то и мой смысл жизни достался ее сыну по имени Мартин.
Оставалась еще одна camera, на два посетителя, сулившая впечатления более высокого порядка (впрочем, что для человека может быть более привлекательным, чем смысл жизни? Смысл мира? А может, смысл смерти?), и отказываться от ее посещения было бы с нашей стороны непростительным идиотизмом. Мы встали в очередь, и, окидывая рассеянным взором находившуюся неподалеку инсталляцию, художественная идея которой реализовывалась в пространстве между двумя плавающими по воде телевизорами, по одному из которых показывали фильм «Easy Rider» (с итальянскими субтитрами), а по второму — телеклипы Джизуса Джоунса, мы ждем своей очереди. Которая наконец подошла. Сначала для Беса и Моники Пех. Мы с Магдой все еще снаружи. Время пребывания в камере ограничено и составляло около пяти минут. Сидевший при входе автор (угрюмый бородач) вел беспрерывный монолог (да, да, только итальянский язык может такое позволить), адресуя его собравшейся вокруг него группке счастливчиков (а может, даже последователей), за плечами которых уже была camera. Через каждые несколько (четко отмеренных) секунд он нажимал на ту или иную клавишу маленького кассетного магнитофона, от которого понятно куда тянулась скрытая проводка.
Ну вот, наконец. Выходят. Выражение лиц неопределенное.
— Это переживание не имеет себе равных, — говорит нам Бес. — Запомните хорошенько, какие вы сейчас, ибо оттуда вы выйдете другими.
Да куда там, нету времени запоминать, за нами уже большая очередь, здесь художник смотрит на нас исподлобья, после чего переводит свой взгляд заклинателя на бархатную портьеру, за которой — зов тайны. И вот мы уже (последнее, что мне удалось уловить, был Питер Фонда, которого как раз показывали на экране) в комнате, а точнее (только мы вошли, Магда со свойственной ей точностью констатировала) — на Небе. В самом деле, нигде в нашем мире не могло быть аж так небесно-голубо. Небесно-голубые стены, небесно-голубой пол, с потолка, тоже, ясно дело, небесно-голубого, на нитках свешиваются небесные тела — месяцы, звезды, сатурны. Мы тоже — небесно-голубые из-за льющегося отовсюду небесно-голубого света. Спору нет, то, что мы увидали, с просто-таки бесстыдной точностью передавало наиболее стереотипное и при этом несомненно наиболее глубоко укорененное в каждом из нас представление о потустороннем мире (а захотел бы кто-нибудь когда-нибудь в чем-нибудь подобном оказаться и жить там — это отдельный вопрос). Но было там также много элементов, вызывающих беспокойство или по меньшей мере — раздражение в каждой христианской душе: стены сделаны из фольги, астральные тела вырезаны из пенопласта [7] , завывающая арабская музыка. Бедное, кичеватое и наспех сляпанное. Впрочем, с этим можно было бы даже смириться, объяснить, допустим, художественной условностью, отсутствием денег (или вкуса; впрочем, это вещь спорная, обязан ли художник или Господь Бог обладать хорошим вкусом), целью донести до нас изначально-ярмарочный характер наших религиозных представлений, если бы не три стоящих на полу объекта, назовем их скульптурами, из папье-маше. Что бы мы тогда об этом устроенном для нас Небе ни думали, мы прежде всего ожидаем, что оно будет для нас проявлением Смысла — всеохватного, все объясняющего, а кроме того — устраивающего нас, причем с любой точки зрения. Разве Смысл может быть глупым? Или смешным? То есть допускаем ли мы (здесь речь не о каких-то придуманных философами жестоких шутках Высшего Существа), что он может нас рассмешить. Конечно, кто-то может теоретически согласиться с таким Смыслом, но пусть он усвоит, что после знакомства с ним в человеке должна возникнуть потребность в настоящем Смысле, и тогда вся канитель начнется сызнова. А потому, с формальной стороны, Смысл должен быть серьезным, если не сказать возвышенным, таким, чтобы не оставалось сомнений, что через него о себе заявляет высшая Мудрость. И совершенно наверняка — что, однако, понятно само собой — он не может быть ни в малейшей степени бессмысленным. У каждого Смысла есть свой смысл, это известно даже ребенку. А смысл Смысла (ибо много ли возьмешь от Смысла самого по себе) должен быть в принципе видимым невооруженным глазом, легко распознаваемым и понятным, так, чтобы для каждого стало очевидным, что он имеет дело со Смыслом. А теперь, пожалуйста, представьте Небо, в котором на полу стоит лебедь, рядом с ним, несколько меньше его, мост, а в противоположном углу — уточка.
7
Выйдя из камеры, Магда демонстративно призналась, что одну звезду она вынесла в сумке (это было что-то вроде мести художнику, который так ничего из этого не понял).
Во всяком случае, там тогда мы не делали всех этих мысленных выводов и даже наверняка возмутились бы, если бы кто-то заподозрил нас в вовлечении интеллекта в экзегезу увиденной в камере глупости. Но ведь в некоторых случаях человек позволяет себе быть безошибочным, и первое впечатление тогда значит больше, чем порой годы раздумий. Итак, нескольких секунд пребывания в камере хватило нам понять, что, несмотря на небесные видимости, в ней господствует мрачная агрессивная бессмыслица. Исчезли все основания, в силу которых мы должны были подходить к чему-то такому серьезно. Магда тотчас вцепилась в небесные своды, и все вдруг светила, планеты и звезды расколыхались над нами, раскачались и расплясались, точно стайка невинных зайчиков, принимая таким образом видимость первобытного хаоса. Я попытался поставить лебедя вверх ногами, но он все время переворачивался, вскоре все это перестало занимать нас, те возможности, что предоставляла camera, были исчерпаны — была бы она святыней, тогда ее можно было бы бесчестить с еще большим удовлетворением. Мы вышли раньше отпущенного на посещение времени, чем вызвали неописуемое удивление художника; мы даже хотели поделиться с ним ощущениями, но наши иностранные языки еще не настолько созрели, чтобы, отпуская насмешки и издевки, самим не стать объектом издевок и насмешек.
Мы были глупы. Но мне интересно, как вы отреагируете на то, что я вам сейчас напишу (а это, к сожалению, правда). Нам кажется, что перед нами бесчисленное количество возможностей, а их между тем всего семь:
уточка, мост и лебедь;
лебедь, мост и уточка;
уточка, лебедь и мост;
мост, лебедь и уточка;
мост, уточка и лебедь;
лебедь, уточка и мост;
а если не нравится, то до свидания.
III. Венеция
На этот раз в качестве сборного пункта мы выбрали крылатого льва [8] , стоящего на колонне на площади Св. Марка, где ежедневно, с шести до восьми вечера сидели под ним в ожидании Сколясов, затерявшихся где-то по дороге. Позже нам пришло в голову, а не вывесить ли бело-красный флаг и не объявить ли на этом (огороженном толстыми цепями) пространстве подо львом польскую колонию. Это, естественно, вызвало бы вмешательство карабинеров и, вслед за этим, отклик в прессе — не только местной, а после (наверняка принудительного, а потому бесплатного) выдворения домой нас ожидали бы медали и почести. Пока же сидим там в первый раз и выбираем ножом из поллитровой банки полужидкий свиной паштет, а карабинеры кружат рядом, сочувственно поглядывая на нас. И вдруг:
8
Потом, укрываясь от дождя в аркадах напротив Базилики, периодически расцветающей светом молний, мы наткнулись на витрину с фотографиями льва, покрытого какими-то отвратительными лишаями, которого в таком состоянии везли на моторной гондоле. Мне сразу на ум пришел Игорь Стравинский, тем же самым транспортным средством, разве что в гробу, перевозимый на остров Сан-Мишель, а Бес тем временем вычитал, что лев только месяц назад вернулся после долгой реставрации, так что еще б немного, и мы могли бы до самой смерти искать друг друга по этому Ленинграду Юга. Консолидация в группе на какое-то время усилилась.
— Смотрите, вон, смысл жизни! — воскликнули девушки, смотрим, а там (со стороны города) приближаются какие-то люди, помахивая длинными и, похоже, гибкими смыслами жизни, причем так, что возникала ассоциация с хвостами радующихся собак или с внутрикишечными червями, что также легче всего наблюдать на примере собак. Постепенно нашему взору открывалось все больше проступавших из вечернего полумрака разнообразных смыслов жизни, одни из которых принимали форму геометрических фигур, другие, закрепленные на леске, работали по типу детской игрушки йо-йо (в какой-то степени они и были ею). И все они — красные, зеленые, голубые — светились бледным холодным светом. Неожиданно вокруг нас все зашевелилось от их мерцающего присутствия [9] .
9
На следующий день вечером, когда мы с Бесом были на пицце, девушки купили себе два таких смысла и стали ими нас приветствовать, держа их над своими головами наподобие ореолов.
— О, санта Моника!
— О, санта Мадалена! — воскликнули мы, полные восхищения, после чего немедленно разработали план чудесного явления обеих святых в какой-нибудь затерянной польской деревушке. К сожалению, через два дня эти смыслы перестали светиться.
Ночью разразилась буря, четыре оркестра, заполнявшие воздух над Сан-Марко своим непринужденным алеаторическим бренчанием, неожиданно дружно затихли, и мгновение спустя лишь ветер носил по темной площади белую бумагу и тряпье [10] .
От автора
Пани Эльжбету я придумал осенью 1989 года, когда мы с Виолеткой Пежановской пытались вместе написать роман о моей любви; «Капитан» не появился бы, если бы не анекдот, рассказанный профессором Яцеком Пшепюрой; с «Пуделем» я не справился бы без самоотверженной помощи Рафала Казьмерчака. Остальное доделал случай и нехватка у меня фантазии. Ярек Клейнберг сегодня самый выдающийся польский писатель в Израиле; у Магды Матульской есть жених — Черепаха. Всем горячий привет.
10
После этого предложения любое другое было бы на самом деле чем-то неуместным.
Адам Ведеманн
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.