Чтение онлайн

И я не преувеличиваю, правда, получилось «другое» лицо, и все, мандраж прошел! Встала, подтянула очень узкую юбку, в которой трудно сделать шаг, жестом настолько привычным, словно вот «такая» я и есть, и все получилось. Не замечала «присутствия» этой «другой» в себе, и вот «она» вылупилась, развернула плечи — я-то слегка сутулая, а у «этой» осанка строевая, и ни одного лишнего суетливого движения в арсенале она не держит. Вышла как будто всегда так и было, а Наташка ахнула своей работе и зачислила себя в «гении преображения». Вот такая «другая» появилась я из чулана, и ни разу не зажимаясь от своего вида, и не стесняясь, прошла в сторону сцены, и уверена, что из наших меня в начале никто не узнал. Они разобрались в этом, когда я была уже в зале и легко и спокойно начала делать то, что так хорошо умею делать, всю свою жизнь только к этому моменту и готовилась! Костя выступал очень круто, но он почему-то сначала смущался, глядя на меня, видимо не мог поверить, что именно со мной провел все утро; я ободряюще ему улыбнулась, он мне облегчено подмигнул, и мы вышли на «ничью». Когда, наконец, я выбралась, совершенно очумевшая за кулисы, какое-то время стояла тишина, потом все наши начали меня трогать, буквально проверять: я ли это, а Наташка стала стукать им по рукам, одергивая такое беспардонство:

— Моя работа, обращайтесь, из вас тоже чего-нибудь вытащу! — она ужасно горда, что фокус так удачно сработал.

Наташка самодовольно смотрит на меня, и только кисточки в зубах ей не хватает как маститому художнику; я прыснула, ну она очень смешная сейчас, и ступор коллектива схлопнулся, все стали поздравлять меня и друг друга — мы хорошо поработали! Потом отыграли «СТЭМ», так называются музыкальные миниатюры, обычно поставленные на «социальные мотивы»; наша «сценка» про абитуриента, пытающегося поступить в ВУЗ разными способами, в том числе и с помощью взятки — тема горячая: половина наших ребят сами «первокурсники», а тем, кто в зале, поступать предстоит в ближайшие годы; и все получилась «на ура»! Так что еще пару раз я переодевалась, то в профессоршу неподкупную, то в студентку, у которой денег нет, а есть масса побочных талантов; это были запланированные, пусть и не менее яркие преображения, но уже с не столь шокирующим результатом, и все пошло намного спокойнее. Оглашение приговора получилось таким: из восьми команд прошли «Факел», «Космос» и «Тайга»! И следующий тур состоится уже в «нижних» лагерях, «полуфинал» стартует, когда из другой «восьмерки» команд отберут «тройку» лучших, что значит — в кратчайшие сроки нам придется готовить новую «программу». Ну и дела — у нас получилось!

— Зарецкая, ты нас всех на уши подняла, но не расслабляйся, задрала «планку», так мы тоже подтянемся. До встречи в «финале»! — Костя из «Факела» трясет мне руку не как милой барышне, с которой он кокетничал с утра, а как достойному сопернику, и приятно это намного больше, чем когда он мне льстил как девице!

После игры в лагере затеяли обязаловочную дискотеку и даже «сладкий стол» устроили. Наташка исчезла с Митяем, не дожидаясь результатов игры, мол, и так все понятно. Ванька меня напоздравлял и отправился лечить нервы своей Горелке, которая считала, что уже избавилась от меня, а тут снова такое безобразие. Мне же сегодня пришлось устроить такой «перевертыш», что даже на Валевского нет сил пялиться, тем более к нему подтянулись новые жертвы его харизмы и обступили диджейский пульт со все сторон. Поэтому переодеваться в чулане за сценой я не стала, видеть Ромку «в девках» мне все же неприятно, и прямо в театральной белой юбке-пачке, сварганенной из простыней, и с Наташкиными вещами в руках, кроссами наперевес, все еще в лодочках, плетусь в корпус. Ощущение странное чувствовать себя такой, наверно, красивой; волос много и они легкие, слышу, как их мотает ветром за спиной, что очень непривычно: коса-то висела статичной тяжестью; мои ноги в зарекомендованной временем обуви и ведут себя иначе, не ребячатся, а строго держатся в «форме», идут как-то слишком ровненько. Вот привыкла, что мое «внутреннее» всегда объемнее, богаче, и временами я словно «не здесь», но сегодня все изменилось, я вывернулась, вывалилась «наружу», и моя внешняя грань проявила себя настолько остро и полно, что мне кажется это мир обнимает меня так, прикасается своим осознанным дыханием, приветствует меня здесь и ждет моего следующего шага.

Иду наверх по аллее в полном одиночестве, в лагере темно и пусто, младшие отряды уже на «отбое», старшие все в дискотечных огнях и на свиданиях, которые в корпусе никто не проводит; у нас полно лирических мест, располагающих если не к стихосложению, то к самозабвенным чувствам вполне. Но сегодня не завидую никому — такая я новая, мне еще только предстоит осознать свое «место» и чего это такое со мной произошло, действительно это «я» или просто так сильно вжилась в «роль»… думать сил нет, «спать» — мое желание! Подхожу к нашему корпусу, там пристроен чулан, он повернут к лесу, в обратную от аллеи сторону, и уходит глухо в подвал, там стоят всякие совки-веники, старые стулья и стремянки, ведра и другая нужная мелочь. И мне неожиданно показалось, что я увидела тень, метнувшуюся от подвала под елки, потом все замерло, а я прибавила ходу, ведь тут нет никого, и если я вижу «призраков» так отчетливо, что даже елки шевелятся, то пора мне Тае «сдаваться» и начинать плотно лечить мозги. И я бегом устремляюсь в наше здание, что не просто на десятисантиметровых, выточенных в спицу каблуках, но рука подтягивает сзади, слишком реальная рука, и я успокоилась: призраки так точно не могут; поняла, кто это, не глядя, просто от усталости я перестала отслеживать его местонахождение. Егор прихватил меня со всем шмотьем и подтолкнул в темное, все скрывающее нутро подвальной пристройки. «Охренеть как мило!» — хотела высказать ему я, но…

Но обсуждать ничего не пришлось, даже думать не вышло, он сразу достиг полной степени моей отстраненности от времени и всех его обстоятельств, что были мною или окружали нас. Егор действует демонстративно, не запинаясь об условности, никакой романтики и пионерства под Луной, махровый и взрослый, словно мастурбируешь без рук; доходчиво и ясно он мне объясняет, какие эти новые вызревшие отношения, он сводит нас вместе, вмешиваясь безаппеляционно в мою телесность, оставляя на ней свой отпечаток. И когда мне ничего из его поведения не странно и не стыдно, и все уже случилось, ну почти все, он решает забрать и дыхание, втягивая в себя мое мегапространство, и душу, впрочем, она всегда была в нем. Разве можно меня сейчас смутить каким-то там поцелуем? Да целуйся, сколько хочешь, хоть до утра, я все поняла — никому во мне теперь места нет и не будет, и никогда не было, все всегда было Егорово, и обсуждать тут больше нечего. Мы и не обсуждаем, ни слова не сказано, и по-прежнему молча он выставил меня обратно под фонарь, ну приду спать на три-четыре часа позже…

Сегодня я не просто выспалась, никогда в жизни не спала так крепко и беспечно, ни одной мрачной мысли, никакого пространства борьбы, только свет, любовь и воссоединение с принципом жизни, который бьется смыслом где-то в моем солнечном сплетении. Лежу на кровати не в силах шелохнуться, абрикосовые рассветные нити уже выкладываются по комнате, заволакивая как конфитюром все еще зыбко дрожащую ночь. Между моей пуповиной и позвоночником вызрело золотое «зерно», оно растет и бьется как мегасердце, так жизнь накапливала себя с начала времен немыслимым сокровищем, сокровенным знанием. Смотрю в еще сумрачный потолок и радуюсь, что я сейчас одна в комнате, и если уж увидеть происходящее со мной со стороны не получится, то мое каменно-осознанное состояние покажется стороннему наблюдателю чудаковатым в лучшем случае, а то и вовсе вызывающим опасение. Шевельнуться невозможно, верно через меня пропустили шпалу, и я являюсь тем гарантированным выстроенным путем, через который промчится и просвистит в ближайшем будущем немыслимый транспорт. Зерно-яйцо шаманически вибрирует внутри меня, я это чувствую и вижу, тикает и с хрустящим звуком раскалывает себя; через трещины во все стороны стремятся золотые нити, они как новые артерии заполняют не только мое физическое тело, но и все мегапространство внутри меня, соединяя внешнюю жизнь и все внутренние миры единым энергосечением. Все тело в этот момент ощутимо дрожит и пропускает через себя некие волны с перепадом тепла и давления, моя рука, если смотреть на нее на просвет, изливается не холодным духовным лучом как прежде, а живым потоком, полным пространственных частиц — большой взрыв происходил так же? Это и есть энергия творения? И вся такая полная и просветленная не призрачным духом, а самой жизнью в ее природном смысле; выйдя из оцепенения, игнорируя все положенные по уставу «пионерские» мероприятия — не могу вообще соображать сейчас трезво, я выбралась спешно из корпуса и бегом на спортивные трибуны, там сейчас точно нет никого! Мне нужно дать себе время пережить это престранное явление и приспособиться к пульсирующему внутреннему мерцанию. И я вообще не понимаю, зачем мне это? Что с этим делать? Куда себя такую девать? Я сейчас взорвусь?

Время идет, а я не взрываюсь; огненная волна перестает трансформироваться, переливаться через край и становится мягким, золотым циркулирующим ровным потоком, утреннее иссиня-белое солнце брызгает в глаза слезами, вызволяя понятную панику — теперь так будет всегда? Что за хрень происходит? Есть хоть кто-нибудь, кто сможет мне это объяснить? Клиническую психиатрию в расчет не беру, их диагнозы очевидны, малодушны и бессмысленны. Мне нужен тот, кто знает — кто я!? Внутри все постепенно затихает, превращается в норму, видимо я и останусь такая, по факту этот опыт оказался «буквальным контактом», «физический мир» теперь беспрепятственно прикасается ко мне, обволакивает, словно моя плотность уменьшилась, и я стала тоньше, доступнее для каких-то невидимых энергий; воздух держится в ладони как плотное вещество, солнце перистыми крыльями волнуется на моих голых коленках, теперь мне можно быть и солнцем, и воздухом, и небом одновременно. Что я чувствую, что знаю сейчас? Весь мир я, я с ним одно, каждый призрачный атом — это я, моя возрожденная структура со всем сущим проявленным и непроявленным — одно целое. Когда-то мир был в моей утробе, а теперь я в нем, но по сути все неизменно, значит, где-то есть мега-я? Можно ли назвать это вышестепенной нирваной? Нельзя, нет таких слов, нет таких ощущений, которые испытываешь не телом, не чувствами души, а всеми пространствами, стук великого единого сердца исходит вместе с дыханием, где единственное чудо «жизнь», и я ее концентрат; если что-то пойдет не так, жизнь можно будет начать заново, с меня.

Выход из этой «мировоззренческой прострации», так я называю несочиненные, настигающие меня явления, которые случаются частенько; к чему-то я привыкла, как к погружению в «тайгу», что-то потрясает как сейчас — и это уже не умственный процесс и не душевный, а скорее, биологический: «влияние» произошедшего осталось на уровне тела. Жесткая скамейка трибуны попросту изломала мне спину, впиваясь своими реечными рельефами в почти бестелесную плоть натужно и жадно, словно стремясь вжиться в меня, перепутавшись деревянно-бетонными молекулами, но мне пора возвращаться в плоскую реальность… Приходить в себя сложновато. И, кажется, у меня были какие-то срочные дела?

Обязательно надо отпроситься у Викуши в город, — вспомнила я все еще отстраненно, и при этом никакие Егоры не должны увязаться за мной, а то толку с расследованием будет ноль, он меня точно никуда не отпустит! А мне просто необходимо вычислить квартиру, которую снимала Алена, и если бы только я нашла ее сумку, у меня были бы и ключи на руках, но ключей нет и это плохо. Где искать сумку? Не могла Алена без своих крутых шмоток уехать, так еще и в столицу, может, сумку забрал тот, кто зарегистрировался вместо нее на самолет? Но это было бы странно: «Вещи я заберу, а ты уезжай на три недели налегке», — как убийца это объяснил Алене?! И Жора мне сказал, что после Алены в машине не было никого, значит, ее сумку кроме меня и не искал никто? Что тут не сходится? Все уже я обшарила, все кусты, номер, где она жила в «пансионате»; по территории, несмотря на некоторый риск, порыскала — и никакой сумки; и даже персонал порасспрашивала, но Алену видели только одну или с Викушей, и никаких ухажеров. И Егор меня за эти расспросы убьет, если узнает!

Корпус административки оброс соснами по самую крышу, и от того тут прижился холодный воздух, и даже в дневную жару чуть ли не пар выходит с дыханием. В своем облегченном прикиде — шорты да майка, я тут стыну вместе с воздухом, и пока растирала руки, стараниями Егора попала под лестницу, а не к Викуше. Плотные бетонные излеты в мраморную крошку с выбеленными курортными перилами под своим остовом сохраняли глубокую тень, зашоренность и некий неопознаваемый глазом хлам — темно, тихо и ночной сценарий повторяется.

— Совсем страх потерял? Это же логово мегеры! — шепчу я и отталкиваюсь от Егора.

Вряд ли кто будет тут ходить, но мне все равно страшно, а ему нет; затемно, прошлой ночью его «пристрастие» ко мне, может, и сошло за некоторое недоразумение; тут приставать — это же самоубийство! Но он не может не использовать момент, и вместо диалога выходит сплошная чувственная мазня, поцелуи, перешептывания, всплески чего-то, вдруг нашедшего себе место.

— Прекрати! — я изо всех сил оттягиваю его от себя, хотя мне этого совсем и не хочется.