Чтение онлайн

Илая отконвоировали до телеги, в коробе которой мостилась ржавая клеть. Холодный ветер просвистывал ненадежное убежище насквозь, но более хлестко били презрительные взгляды букавцев, которыми они одаривали арестанта. Илай с недоумением подносил к лицу закованные в кандалы руки: «Как я дошел до такого? Если меня и судить, то разве ж за это?» К счастью, его хотя бы не закидывали гнилыми плодами – сорить в Букаве было не принято.

Впереди показался особняк из белого камня с округлыми арками и островерхими зелеными крышами, в белоборском стиле. Уездная управа благочиния. Телега с клеткой миновала ворота, и те лязгнули, запираясь, точно отсекая его от прежней жизни.

Выволокли из клети, протащили по вымощенному двору и ступеням. Не позволяя переступать самому, втащили в просторный зал, заставленный длинными скамьями без единого свидетеля на них. За высокой кафедрой сидел сухощавый господин в парике и с совершенно не идущей ему, точно приклеенной козлиной бородкой с завитком на конце. Под глазом у него красовалась выпуклая, будто ягода, родинка. По правую руку от судьи сверкал лысиной уже знакомый Илаю земской исправник, по левую – скрючился лупоглазый писарь в шапке набекрень. Ни обвинителя, ни защитника он так и не заметил. Может, придут чуть погодя?

Обвиняемого усадили на жесткий стул с высокой спинкой и приковали по рукам и ногам к подлокотникам и ножкам.

Илай тоскливо огляделся, но посмотреть себе за спину не имел никакой возможности. Тут его внимание привлек странный предмет, что громоздился на кафедре прямо перед носом судьи – то была объемистая золоченая шкатулка, густо украшенная финифтью и глазурью. Пальцы судьи то и дело бегали по столешнице, норовя коснуться ее, словно в предвкушении.

– Начнем же! – провозгласил судья в парике и сделал жест в сторону исправника.

Тот только того и ждал. Резво выпрямился и тряхнул бумагами, зажатыми в кулаке.

– Сего дня, девятого светозаря тысяча семьсот сорок пятого года от великого исхода, рассматривается дело поганого осквернителя памяти предков Великого княжества Белоборского, предрешившего остаться неназванным…

– Сударь, позвольте опротестовать! – подал голос Илай. – Я назвал се…

– Молчать, недостойный! – яростно прошипел исправник, едва не падая грудью на свой стол, точно хищный ящер. – Ты не осмелился означить ни семейного, ни отческого имени, укрываясь от наказания!

– Фамилии у меня нет, – упорствовал обвиняемый, – только звание. А отец у нас, геммов, в пачпортах один – Диамант! Потому я и есть Янтарь Илай Диамантович.

– Ложь! – Глаза исправника сузились, превратившись в темные щели. – У Великого Диаманта не может быть недостойного сына. Еретик!

– Полноте, Говран Бодюлевич, – вальяжно помахал холеной ладошкой судья. – Мы рассматриваем дело об осквернении, а завтра можем и ересь разобрать.

Илай едва не задохнулся. Ересь? Да как они смеют брать на себя такое!

«Ну ничего, раз они законов не знают, у меня есть шанс», – решил он.

– И то правда, Касьян Степанович, – неожиданно покладисто согласился исправник. – Так, зачитаю состав преступления. – Он откашлялся и уткнул острый нос в бумаги: – Безродный бродяга Илай, будучи мертвецки пьяным, осквернил мочеиспусканием статую прародительницы княжеского рода Милорадовых, Рогнеды, что на Большой площади. Был пойман с поличным. Осуществлял оскорбительные телодвижения в адрес исполнителей власти. Бранился и угрожал, оказывал сопротивление. Городового Лукьяна Фуфырина ударил в нос…

– Ложь! – выпалил Илай. – Никакого сопротивления я не…

– Молчать! – брызнул слюной Говран Бодюлевич.

Краем глаза Янтарь заметил мелкую дрожь на кафедре перед судьей. Сначала ему показалось, что дрожал сам высокопоставленный чиновник, но мигом позже он осознал – тряслась ажурная шкатулка с финифтью и глазурью.

– Значит, вину свою обвиняемый отрицает. – Касьян Степанович любовно огладил золоченую крышку. – Прискорбно… для него. Ибо нашего судию не провести, он чует ложь и каждому воздает по справедливости.

Илай нахмурился. Что он только что услышал? Бред или самовосхваление?

– Простите, сударь, – подал он голос, – а разве судья – не вы?

– Я? – Касьян Степанович внезапно жеманно хохотнул. – Я лишь скромный городничий славного города Букава. А живет сей город под присмотром разума куда более беспристрастного. Вот наш судия, – он указал всей пятерней на шкатулку, – и сейчас он вынесет единственно справедливый приговор.

Если бы Илай стоял, он бы плюхнулся на зад. Шкатулка – судья? Они здесь что же, умалишенные все?

Но упомянутая шкатулка затряслась еще более явно, так, что невозможно стало это игнорировать. Крышка откинулась сама собой, и по полупустому залу разлилась механическая мелодия. Писарь сосредоточенно занес перо над бумагой и прикусил язык от усердия.

Мелодия была хромая и навязчивая, как мотивчик кабацкой непристойной песенки: трам-тара-там, тра-там-та-там. И так по кругу. Но лица исправника и городничего склонились над ней, как над серафимовым откровением. Илай дернулся в кандалах. В воздухе будто дохнуло чем-то едким, щекочущим пазухи, чем-то знакомым.

Тут из нутра шкатулки полезла бумажная лента. Городничий с фанатичным блеском в глазах подставил под нее раскрытые трепещущие ладони. Лента выползла змеей из гнезда, улеглась кольцами, мелодийка оборвалась, крышка упала на место со звонким щелчком. Только тогда Илай понял, что все это время не дышал.

– Кхм, – прочистил горло городничий Касьян Степанович. – Судия принял решение! Я оглашаю приговор. – Он поднес ленту к глазам: – «Безродного бродягу Илая, осквернившего память белоборского народа, приговариваю к немедленному усекновению всех оконечностей, включая мужескую». Справедливо, как, впрочем, и всегда, – заключил чиновник.

Повисла пауза.

«Спасите кто-нибудь», – только и подумал Илай.

Его раздирало противоречие: с одной стороны, в голову крепко вбили, что власть есть власть, она требует безусловного подчинения вышестоящим, а с другой… Илай не желал пропадать. Не так и не теперь! Однако драться со служивыми? Как он ни дергался, конвойным удалось отцепить его от кресла и вновь поволочь обратно к дверям.

«Должно быть, покромсают на дворе», – нервно хохотнул он, не до конца осознавая происходящее.