Чтение онлайн

Те, кому предъявлено обвинение в убийстве, или те, кто был осужден по статье за убийство, – преимущественно мужчины. Например, в Новом Южном Уэльсе в 1983 году 519 человек были осуждены уголовными судами высшей инстанции за убийство, нападение и т. п. преступления, из них 93 % – мужчины. Исследование убийств в Новом Южном Уэльсе за пятьдесят лет показало, что в 80–85 % случаев обвинение в них было предъявлено мужчинам. В Соединенных Штатах в 1983 году 87 % арестованных за убийство были мужчины. В том же году 87 % арестованных за нападение при отягчающих обстоятельствах были мужчинами, равно как и 88 % арестованных за поджог и т. п. насильственные действия. Статистические данные за более поздние годы близки приведенным.

Насколько мы можем судить по официальным и полуофициальным данным, мужчины чаще, чем женщины, становятся жертвами жестокого насилия против личности и еще чаще совершают такие насилия.

То же самое можно сказать и об институциональном насилии, представленном полицией, системой тюремного заключения и армией. Согласно переписи 1981 года, в Австралии было 30 200 полицейских, и 94 % из них были мужчины. В июне 1983 года в национальных тюрьмах находилось 10 200 заключенных, и 96 % из них были мужчины. В США в 1983 году в заключении находилось 224 000 человек, и 93 % из них были мужчины. И эта модель имеет интернациональный характер. Вот каковы данные по доле заключенных-мужчин в разных странах в 1974 году:

В вооруженных силах наблюдается аналогичная ситуация. В июне 1984 года в австралийской армии, морском флоте и авиации служило 71 600 человек, из которых мужчины составляли 93 %. Сравним эту цифру с данными для основных стран НАТО в 1979–1980 годах. Они свидетельствуют об аналогичной модели:

Преобладание мужчин в армии было еще более значительным в прежние времена. В вооруженных силах Соединенных Штатов, например, было 99 % мужчин в 1960, 1965 и 1970 годах. Доля женщин начала понемногу расти в начале 1970-х – с развитием официальной политики, приветствующей службу женщин в армии, стартовавшей в 1973 году. Однако в большинстве армий женщинам запрещено участвовать в военных действиях в качестве комбатантов. В системе противовоздушной обороны Британии во время Второй мировой войны женщины допускались к исполнению любых работ, включая наведение орудий на немецкие самолеты, но при этом им запрещалось осуществлять пуск снаряда.

Как же обстоит дело с теми, кто контролирует работу государственного механизма, с теми, кто управляет полицией, бюрократией, солдатами? Хорошо известно, что точное определение реальных носителей власти всегда затруднено, однако вполне обоснованна оценка (в первом приближении), выводимая на основании того, кто занимает ключевые властные позиции: судьи, генералы и члены национальных парламентов (см. таблицу 4).

Статистику по составу парламентов получить достаточно просто, поэтому она представлена в этой таблице более широко, включая страны из всех упомянутых выше шести групп. Цифры, касающиеся судей и генералов, скудны, но очень наглядны. Данные, приведенные в таблице 4, означают процент женщин в каждой из этих групп.

Советский Союз выглядит в этой таблице вполне достойно. Однако надо учесть, что в коммунистических странах власть принадлежит не столько парламенту, сколько правящей партии, а в Центральном комитете Коммунистической партии Советского Союза в 1981 году было только 4 % женщин.

Таблица 4

Женщины в высших эшелонах власти

Заключая десять лет назад свой прекрасный обзор данных по положению женщин в политике, Кэтлин Ньюленд написала, что здесь происходит глобальное изменение. Достигнуто равенство прав (например, женщины получили право голоса), и женщины принимают широкое участие в политике на уровне низовых организаций.

Со времени этого высказывания прошло десять лет, но складывается такое впечатление, что изменилось немногое. Рычаги государственной власти до сих пор находятся в руках мужчин.

Приведенные выше факты – это лишь небольшая часть имеющихся в нашем распоряжении данных, относящихся к социальному положению женщин и мужчин и к отношениям, связанным с разными формами сексуальности. Несмотря на то что некоторые детали будут еще анализироваться на дальнейших стадиях обсуждения, сейчас необходимо сделать один вывод. Модели гендера и пола, которые просматриваются через эти данные, являются не просто важной чертой человеческой жизни – они являются социальными по своей сути. К ним относятся неравенство дохода и неравенство в работе институтов, распределение власти, разделение труда и другие типично социальные факты. Вопрос о том, имеют ли эти социальные факты несоциальные причины, будет обсуждаться в Главе 4.

В основании рассуждений, с которыми вы познакомитесь ниже, лежат два допущения, или две рабочих гипотезы. Согласно первому, факты, представленные в данной главе, связаны между собой, т. е. мы имеем дело не с бесформенной массой данных, а с социальной структурой, с организованным полем человеческой практики и социальных отношений. Эта гипотеза нуждается в анализе, хотя предложенных выше фактов уже достаточно, чтобы предположить, что она верна, поскольку мы убедились, что аналогичные модели проявляются в разных полях социальной жизни. Общий вопрос, на который хочет ответить автор этой книги и который является главным в Части II, таков: как следует понимать эту структуру?

Для этого предмета исследования не существует удобного наименования. Термины типа «гендерная политика» или «патриархат» обозначают отдельные аспекты, но не весь феномен в целом. Участники одной из конференций, проведенных в США в середине 1970-х годов, умудрились придумать новый термин «диморфика» («dimorphics»), который, к счастью, не прижился. Гейл Рубин писала о «системе пол/гендер» – что значительно удачнее, но нерешенным остается вопрос о том, что такое «система». Кейт Янг вместе со своими соавторами говорит о «социальных отношениях гендера». Этот термин представляется мне наиболее точным, но в то же время неудобным для употребления. Самой рациональной кажется сокращенная форма этого термина – словосочетание «гендерные отношения». Именно его я и буду использовать в дальнейшем для обсуждения предмета анализа в целом.

Согласно второму допущению, два «уровня» фактов, обсуждаемых в данной главе, – уровень личной жизни и уровень коллективного социального устройства – связаны друг с другом на самом глубоком, системообразующем основании. Не имеет смысла теоретизировать об одном уровне, не теоретизируя о другом. Данная глава была начата с конкретного случая не для того, чтобы сделать статистику более наглядной с помощью примера из жизни конкретных людей, а для того, чтобы постулировать эту фундаментальную методологическую связь. Крупномасштабные структуры гендерных отношений конституируются практиками, подобными тем практикам, в которые вовлечены Делия Принс и ее семья. В то же время эти практики не существуют сами по себе; они зависят от условий, которые эти структуры образуют, они меняются в зависимости от этих условий и ограничиваются ими.

Это абстрактный теоретический тезис, однако это еще и живая реальность. В качестве иллюстрации приведу заключительное соображение относительно случая Делии. Делия сообщила нам, что мечтает стать ветеринаром. Ее родители, зная об этом, были готовы заплатить за ее обучение, которое стоит недешево и значительным бременем ляжет на бюджет семьи. Через несколько лет после нашего первого разговора с девушкой мы опять пришли в ее семью, чтобы узнать, что же произошло за это время. Делия ушла из школы, когда ей исполнилось 16 лет – как она и предсказывала, и нашла себе работу. Это очень характерная работа как с точки зрения общего разделения труда, так и с точки зрения конкретной истории брака ее родителей. Она стала не ветеринаром, а ветеринарной сестрой.

Имеет смысл рассматривать каждую историю жизни более глубоко (см. об этом Часть III). Но важно также, что наши выводы относятся не только к данному случаю, а выходят далеко за его пределы. Поэтому мы оставим сейчас семью Принс и обратимся к другим источникам, о которых пойдет речь в других главах. И тот подход к личной жизни человека, который мы разработали в результате анализа интервью с этой семьей, применяется и в дальнейшем – при анализе исторических, психоаналитических и других фактических данных.