Чтение онлайн

Преступники пусть знают, что отныне их будут ловить и убивать.

Мы не остановимся ни перед чем для восстановления и поддержания порядка».

Полковник А. И. Деникин 1906 год

Полковник Генштаба Деникин считал:

«Нет сомнения, что самодержавно-бюрократический режим России являлся анахронизмом. Нет также сомнения, что эволюция его наступила бы раньше, если бы не помешало преступление, совершенное в 1881 году революционерами-«народовольцами», убившими императора Александра II, после великих реформ, им произведенных, и накануне привлечения представителей народа (земств) к государственному управлению.

Это преступление на четверть века задержало эволюцию режима».

Манифест от 17 октября 1905 года явился для Деникина большой радостью:

«Манифест, хотя и запоздалый, был событием огромной исторической важности, открывавшим новую эру в государственной жизни страны. Пусть избирательное право, основанное на цензовом начале и многостепенных выборах, было несовершенным… Пусть в русской конституции не было парламентаризма западноевропейского типа… Пусть права Государственной думы были ограничены, в особенности бюджетные… Но, со всем тем, этим актом заложено было прочное начало правового порядка, политической и гражданской свободы и открыты пути для легальной борьбы за дальнейшее утверждение подлинного народоправства.

Но радикально-либеральная интеллигенция на коалицию с правящей бюрократией и на сотрудничество с ней не пошла, требуя замены всего правительственного аппарата людьми своего лагеря. Государь не пожелал передавать всю власть в руки оппозиции, тем более, что «правотворчество» первых двух Дум внушало ему опасения. Создалось положение, при котором исключалась возможность легального обновления Совета министров лицами, пользовавшимися «общественным доверием». В результате радикально-либеральная демократия, не желавшая революции, своей обостренной оппозицией способствовала созданию в стране революционных настроений, а социалистическая демократия всеми силами стремилась ко 2-й революции».

Деникин довольно точно обрисовал обстановку того времени и последующего, даром что был не радикалом, а «просто» либеральным представителем военно-технической интеллигенции, то бишь офицерства. Другое дело, что «просто» весьма сложно оборачивается на таких исторических перепадах.

В главке Генштаба, наконец, разобрались, что о полковнике Деникине имеется телеграмма из Ставки Маньчжурской армии. За отсутствием надлежащих его статусу вакансий Деникину предложили пока принять должность штаб-офицера для особых поручений при корпусе, какой ему понравится. Антон Иванович выбрал штаб 2-го кавалерийского корпуса, откуда уходил на войну. Там в Варшаве его заждалась мать.

По приезду Деникинатуда его с распростертыми объятиями принял и старый знакомец генерал Пузыревский. Это был замечательный человек: блестящий преподаватель военной академии, автор труда, премированного Академией наук, он преподавал историю военного искусства юному Николаю II, а также сражался в русско-турецкую войну. Пузыревский, острослов, специалист тонкой иронии и беспощадных характеристик, считался у знати «беспокойным» и имел массу врагов. Поэтому-то генерала не привлекли на минувшую войну и до конца службы он не получит командования военным округом.

Командовал Варшавским округом светлейший князь Имеретинский, но бумаги со штампами: «Его светлость полагает…» и «Командующий войсками приказал…» – не поднимались выше кабинета Пузыревского, числящегося «помощником командующего войсками». На памяти Деникина было, как прибывший сюда князь Имеретинский пытался лично руководить. На это его спровоцировала в Петербурге на прощальном обеде экстравагантная жена Куропаткина, громко сопроводившая один из тостов:

– Э, что там говорить! Приедете, князь, в Варшаву и попадете в руки Пузыревского как другие.

На первом же штабном заседании в Варшаве князь был сух, а на выдвинутое Пузыревским решение рассматриваемой проблемы раздраженно среагировал:

– Я хочу знать историю вопроса.

– Слушаюсь! – отчеканил Пузыревский.

На следующий день во дворец к Имеретинскому потащили груды дел, из которых Пузыревский взялся часами докладывать. Неделю князь это выдерживал, пока не махнул рукой.

Так что под началом очень симпатизирующего Деникину этого генерала прямого дела у Антона Ивановича было маловато.

20 февраля государь издал манифест, развивающий общие принципы, провозглашенные 17 октября. В нем указывалось, что за императором остаются все права, кроме тех, которые он разделяет с Госдумой и Госсоветом, состоящим наполовину из назначенных, наполовину – из выборных членов. В марте были обнародованы временные правила о союзах и собраниях и начались выборы в Думу.

В апреле в Царском Селе обсуждали проект Основных законов страны. Самой спорной явилась 4-я статья проекта: «Императору Всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть», – в то время как в прежнем тексте значилось: «самодержавная и неограниченная».

Государь высказался:

– Вот – главнейший вопрос… Целый месяц я держал этот проект у себя. Меня все время мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил… Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье I Основных законов уже 109 лет. Может быть обвинение в неискренности, не к правительству, но ко мне лично? Принимаю на себя все укоры, но с чьей они стороны? Уверен, что восемьдесят процентов народа будут со мной. Это дело моей совести, и я решу его сам.

Весьма заблуждался государь об отношении к себе его народа, как и собравшихся в этой дворцовой зале. Совещание необычайно взволновалось. Первым среагировал премьер граф Витте:

– Этим вопросом разрешается все будущее России.

– Да, – сказал император.

– Если ваше величество считаете, – продолжил Витте, – что не можете отречься от неограниченной власти, то нельзя писать ничего другого. Тогда нельзя и переиздавать Основные законы.

Вставил граф Пален:

– Я не сочувствовал семнадцатому октября, но оно есть. Вам, государь, было угодно ограничить свою власть.

М. Г. Акимов:

– Если сказать «неограниченная» – это значит бросить перчатку. Если изданные законы губят Россию, то вам придется сделать coup d'Etat. Но теперь сказать это нельзя.

Члены Государственного Совета Сабуров, граф Сольский и Фриш высказались в том же смысле.

Великий князь Николай Николаевич произнес:

– Манифестом 17 октября слово «неограниченная» ваше императорское величество уже вычеркнули.

Его поддержал П. Н. Дурново:

– После актов 17 октября и 20 февраля неограниченная монархия перестала существовать.