Чтение онлайн

Армия Щербачева, пожалованного в 1915 году в генерал-адъютанты, с юга Бессарабии ушла на брусиловский Юго-Западный фронт. В последующем она не раз участвовала здесь в тяжелых боях, то сама наступала, то под натиском неприятеля отступала. Впрочем, ее командующий на фоне других выглядел совсем неплохо. И даже предпочтительнее многих.

После Февральской революции и отречения императора Николая II от престола Щербачева ожидало немалое повышение по службе. Он сменил неблагонадежного для Временного правительства генерала Сахарова на посту помощника Августейшего Главнокомандующего армиями Румынского фронта короля Фердинанда. То есть того фронта, на котором сражалась дивизия, в которой служил полковник Генерального штаба Дроздовский.

Щербачев (что не являлось ни для кого секретом) фактически командовал этим фронтом, держа фронтовой штаб в Яссах. Это была словно дань памяти светлейшему князю в фельдмаршальском чине Григорию Потемкину, всесильному екатерининскому фавориту. Он тоже почти всю войну 1787–1791 годов с Турцией держал свой штаб в этом городе Молдовы на берегах реки Прут.

К такому фактическому главнокомандующему союзным Румынским фронтом и был вызван полковник Дроздовский. Его вызвали для того, чтобы он принял командование 14-й пехотной дивизией. Но это, как сразу оказалось, был просто предлог, чтобы полковой начальник своевременно оказался во фронтовом штабе.

То есть приказ о новом назначении можно было считать маленькой военной хитростью. Иначе полковник-генштабист мог не пройти согласований о своем убытии в Яссы с полковым комитетом И мог оказаться под арестом с сорванными с плеч погонами и насильно отобранным Георгиевским оружием — саблей с надписью золотой чеканкой «За храбрость». И эта сабля могла украсить кого-то из тех, кто своим красноречием на митингах прибрал к себе власть в 60-м пехотном Замостском полку, историей которого его бойцы могли гордиться.

Русский фронт митинговал, солдатские комитеты отбирали остатки реальной власти у командиров рот и полков, а во фронтовом штабе все подписывали и подписывали приказы о новых назначениях и награждениях. Михаил Гордеевич в те дни не раз спрашивал самого себя и окружавших его офицеров:

— А этим ли сейчас надо заниматься вышестоящим штабам? Ведь не фронт отступает, а русская армия рушится…

Генерал от инфантерии принял уже бывшего командира 60-го пехотного Замостского полка более чем доверительно. Дроздовский с первых минут понял, что речь пойдет о чем-то более важном, чем сказал ему начальник фронтового штаба генерал-лейтенант Вирановский.

Михаил Гордеевич понял с начала разговора и то, что Щербачев достаточно хорошо информирован о нем как полковом командире. И как о человеке с корниловскими взглядами на все, что происходило и на Русском фронте, и в России-матушке, и в столице, известия о событиях в которой кружили голову и русской армии, и ее глубоким тылам. Старший начальник для начала пригласил полковника сесть с ним рядом за стол:

— Прошу вас, господин полковник.

— Благодарю, господин генерал.

— Ваши политические убеждения, господин полковник?

— Я, господин генерал, убежденный монархист.

— Тогда давайте, Михаил Гордеевич, сегодня без уставного чинопочитания. Я для вас сейчас просто Дмитрий Григорьевич. А дело, о котором пойдет у нас с вами речь, наше общее, отечественное.

— Благодарю за такое ваше доверие, Дмитрий Григорьевич.

— Да что там мое. Вы такое доверие заслужили честью русского офицера в поступках на фронте, Святым Георгием и Георгиевским оружием. Ладно, ближе к делу. Вам известен приказ о новом назначении?

— Точно так. Полк я сдал. Дивизию готов принять хоть сегодня, как прикажете.

— Думаю, Михаил Гордеевич, что 14-ю дивизию, несмотря на подписанный о том приказ, вам принимать не придется. Ни сегодня, ни завтра.

— Почему так, Дмитрий Григорьевич?

— Видите ли, мне лучше вас по известной причине известно, что Русский фронт разваливается прямо на глазах. Многие полки и дивизии распропагандированы большевиками, социалистами-революционерами, а у нас еще и украинскими самостийниками до такой степени, что уже не являются боевыми единицами.

— Позвольте возразить вам, Дмитрий Григорьевич…

— Возражайте, полковник. Я готов вас выслушать. Но только не пространную речь агитатора Временного правительства или Петроградского совета.

— Есть же части, которые верны приказу и присяге?

— Есть, но их страшно мало. Они наш фронт в случае наступления австрийцев и германцев здесь не удержат. А боеспособность румынских войск вам известна.

— А как же тогда другие фронты, Дмитрий Григорьевич?

— Увы, там дела с дисциплиной и воинским порядком обстоят еще хуже. Лучше всего дела на Кавказском фронте. Там Николай Николаевич Юденич порядок держал в своих руках крепко, пока его этот адвокат социалистического толка Керенский с фронта не отозвал.

— Там дела, на мой взгляд, лучше, потому что там казачьих фронтовых войск больше.

— Согласен с вами, Михаил Гордеевич. Штабной кавказский Карс с Тифлисом к тому же более далеки от красного Петрограда.

— Вас не беспокоит этот Чрезвычайный фронт армий Румынского фронта, что прошел в Романе?

— По правде говоря, сегодня он нам не опасен.

— Почему, Дмитрий Григорьевич? Это же совет.

— Да, совет, но какой по составу. В Романе совещалось сто восемьдесят делегатов. Из них сто восемь — эсеры всех толков: левые и правые, максималисты и интернационалисты. Социал-демократов всего шестьдесят пять человек: сорок меньшевиков и всего двадцать пять большевиков. Это на сегодня.

— А завтра?

— А завтра большевиков в так называемом военно-революционном совете Румынского фронта будет больше. Как и националистов из Киевской Украинской рады господ Грушевского и Винниченко. Вот тогда наш фронт действительно начнет неминуемо гибнуть.

— Но если фронт разваливается так неминуемо, то, значит, Россию с ее армией ждет военное поражение.

— Вполне реально, полковник. Ведь вам же не зря в Николаевской академии читали лекции по стратегии. Но фронт можно сдержать, Михаил Гордеевич. Знаете чем?

— Знаю, Дмитрий Григорьевич. Сегодня добровольчеством, завтра тем, что одумавшийся русский солдат вернется в опостылевшие ему окопы под полковое знамя.

— И я в это верю, Михаил Гордеевич. Мне передавали ваши мысли о создании добровольческих отрядов. Я их сегодня, заметьте — не вчера, разделяю полностью.

— Добровольчество обязательно спасет русскую армию от развала, а Россию — от позора.

— Как вы мыслите добровольческие части?

— Я считаю, что их основой должны стать фронтовые офицеры, которые или сами покинули свои части ввиду их разложения, или были изгнаны комитетчиками из полков и батарей.