Чтение онлайн

Горец в черной чохе стремительно кинулся в сторону последнего из своих противников. И хотя тот не выпустил из рук оружия, никакого вмешательства не потребовалось: разбойник в бурке не шевелился. Видимо, само по себе падение оказалось неудачным, и, в сочетании с массой упавшего на него тела, все эти напасти напрочь выбили из горемыки дух.

Тем временем путешественник, кряхтя и охая, пытался подняться с земли. Победитель, не сводя с него револьвера, присел на корточки, выдернул винтовку из рук покойного врага, после чего встал и, не спуская взгляда ни с неожиданного спасителя, ни с жертвы его падения, пошел к лежащей на земле кобуре.

Путник встал на ноги, проводил взглядом ловкого абрага, после чего, не в силах стоять на ногах, рухнул на колени. Так он наблюдал, как горец осматривает трупы и собирает свои вещи с земли. Бежать он не пытался, да и вообще, судя по его отсутствующему виду, он не до конца понимал, на каком свете находится.

Минут через десять абраг сложил на бурку убитого все свои трофеи, подошел к невольному спасителю и что-то сказал по-грузински. Тот, показывая, что не понимает, о чем идет речь, замотал головой. «Князь» понимающе кивнул, видимо, подбирая нужные слова, помолчал несколько секунд, а потом протянул путешественнику руку:

– Спасибо тебе, добрый человек. Ты мне жизнь спас. Не только жизнь – честь мою спас. Нельзя мне умирать, пока мой кровник живой. А если я живой – значит кровник мой мертвый будет. Будь мне другом. Братом мне будь. Меня зовут Дато Туташхиа.

– А меня…– начал его невольный собеседник – и в замешательстве умолк. В его голове разом возникло несколько имен. Не понимая, какое же из них принадлежит ему, путник испуганно вздрогнул: он и в самом деле толком не помнил, кто он такой и как его зовут. Молодой человек инстинктивно попытался уцепиться за какое-нибудь воспоминание – но те рвались, как гнилые веревки. Странник зажмурился: перед глазами суматошной метелью неясных образов и видений мелькнула смутно знакомая картина: шаткая металлическая ограда под ногами, звезды над головой, какая-то странная музыка, которая бесит, просто до исступления доводит, но и зовет. Шаг – и падение… Нить оборвалась. Почти тотчас же удалось уцепиться за другую, но тоже очень зримую: на несколько мгновений перед глазами мелькнуло виденье тюремной решетки и неправдоподобно яркого кусочка неба, а в голове отчетливо прозвучал грозный бас старшего тюремного надзирателя одесского тюремного замка. Уж эту-то фамилию нипочем не забыть!.. Вот только при чем здесь надзиратель? Вопрос так и остался без ответа.

Недовольный затянувшимся молчанием, горец нахмурил брови и взглянул на собеседника с какой-то сострадательной подозрительностью, да так, что незадачливый путник, боясь потерять и то малое, что пока ему доступно, поспешно выдохнул:

– Троцкий…

– А имя? – мягко улыбнулся Туташхиа, даже не подозревая, что невинным вопросом вновь поверг товарища в замешательство.– Не бывает мужчины без имени.

– Знаете, Дато, я, наверное, когда падал, головой ударился, вот и забыл, как меня кличут…

– Кличут – собак, а джигита – зовут. Если ты не помнишь, как тебя нарекли твои родители, я сам дам тебе имя,– решительно проговорил Туташхиа и ненадолго задумался.– Ты с голыми руками бросился один на троих, как отважный лев. Я буду звать тебя Львом.

– Ну, Лев так Лев,– охотно согласился новонареченный. Ему было над чем поразмыслить, кроме имени, и каждая последующая мысль была страшнее предыдущей. И все они сходились в одной точке: он никак не мог сообразить, кто он такой. Воспоминания превратились в клубки змей – жалили при каждой попытке вытащить на свет божий хоть одну дельную мыслишку. Ясно было только одно: воспоминания эти не могут принадлежать одному человеку. И от этого стало по-настоящему страшно. А от понимания, что не знает, как поступить, как сжиться с осознанием этого факта – вдвойне.

– Я смотрю на тебя, брат, и вижу, что у тебя и самого не все хорошо,– проницательно заметил абрек и продолжил свою речь, преисполненную горделивым – кстати, совершенно искренним – пафосом: – Если у тебя беда – скажи, какая, я помогу. Денег нет – я дам тебе денег. Скажешь: отдай винтовку – отдам винтовку! Скажешь: отдай коня! Я тебе коня…

«Ха! Нехорошо у меня! Да хреново у меня в превосходной степени! Где абреку разобраться, если я и сам понять не могу, что со мной творится!» – с тоской, перетекающей в черную меланхолию, подумал тот, кого теперь звали Львом.

Прерывая его внутренние стенания, вдруг настойчиво заурчал голодный желудок, и парень неожиданно для самого себя жалобно протянул:

– А пожрать у тебя ничего нет? Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не держал.

Сначала сказал, а потом сообразил, что в этом оба сидящих в его сознании человека единодушны.

Понимающе кивнув головой, Туташхиа развернулся, сделал несколько быстрых, но в то же время на удивление плавных шагов и бесшумно исчез в зарослях. Через несколько минут он вернулся на поляну, ведя с собой коня. Остановившись, абрек отвязал от задней луки седла бурку и переметную суму, раскинул накидку на земле и, выложив на нее кожаную флягу и несколько лепешек, подозвал нового знакомого.

– Я, конечно, очень извиняюсь,– еле слышно пробормотал Троцкий, нервно оглядываясь на валяющиеся неподалеку трупы,– но не могли бы вы объяснить, что же здесь произошло?

Однако пустой живот вновь громко напомнил о терзающем его голоде, и молодой человек, так и не дождавшись ответа, быстро схватил лепешку.

– Это люди Гогуа Чантурия, он хотел Нодари Цхададзе подарок на именины сделать,– равнодушно пожал плечами Туташхиа.– Я сюда на встречу с одним человеком приехал, а встретил этих шакалов.

– Я чего-то не понял, а при чем здесь бандиты, подарки на именины и вы? – Троцкий от удивления на время забыл собственные страхи и даже привстал с бурки.– Я так понял, они вас убить хотели.

Абрек уже с интересом взглянул на товарища, и пока тот сосредоточенно жевал, принялся объяснять:

– Цхададзе – мой кровник. Он с моим братом Николози торговые дела вел, а как не поделили они что-то между собой, Нодари моего брата убил и теперь прячется где-то. Чантурия – кунак Цхададзе. Он этих шакалов нанял, чтобы они меня к нему, к Гогуа, доставили. А если живым не дамся, чтоб убили и голову мою ему привезли. А уж мою голову Чантурия хотел Цхададзе на именины подарить,– все это Туташхиа рассказывал таким тоном, как если бы речь шла о простых и будничных делах, наподобие окота овец.– А ты, Лев, как тут оказался? Куда путь держишь?

Вопрос пришелся как нельзя некстати. А может, наоборот, потому как из туманного клубка воспоминаний удалось судорожно выхватить то, которое определенно относилось к этому моменту:

– Из Тифлиса иду. Я там… ну, с властями немного повздорил, пришлось в чем одет был, в том и уходить. Так что сейчас до Батума, потом на пароход и в Одессу. У меня денег там немного в дело вложено, да и знакомые хорошие есть. На первую пору на помощь друзей полагаюсь, а там что-нибудь да придумаю. Только до Батума еще далеко, я устал, да и есть хочется. Так что я пока до Коджора хочу дойти, там брегет свой продам, авось хватит денег, чтоб едой на дорогу разжиться.

– Я сейчас с тобой пойти не могу, дела закончить надо,– с некоторым сожалением протянул Туташхиа.– Но ты не бойся, я добро помню и тебя без помощи не оставлю. Как до Коджора доберешься, иди на улицу Гончарников, там Самсона Гогечиладзе спроси. Его дом тебе любой покажет. Самсону скажешь, что от меня, и вот эту монету отдашь.

Абрек протянул Троцкому серебряную монету с затейливой арабской вязью на аверсе.

– Самсон кунак мой, он тебя приютит, накормит, если надо спрятать – спрячет.