Чтение онлайн

Вернувшись к экрану, Матью посмотрел на него и застыл. Цифры были невероятные и ни на что не похожие. Не отрывая от монитора глаз, он опустился на стул и просидел так некоторое время. Очнувшись от ступора, он решил, что это какая-то ошибка, ему попался другой отчет, а не результаты теста Говарда. Он лихорадочно проверил все, уделяя особое внимание пробе. Все данные показывали, что ошибки нет, Матью раскопал даже старый дневник Кэрол и убедился в принадлежности отчета именно Говарду, но цифры…

Оценка С, вместо того чтобы понизиться до 96, максимум, до 95, в крайнем случае, до 94 процентов, упала ниже семидесяти — такое Матью видел только при колоссальных дозах облучения, но никак не при воздействии мутагенов. Компьютер не давал однозначной оценки в случае большинства генов, оставляя неопределенность 26 процентов. Такой огромной неопределенности Матью вообще никогда не встречал.

Он автоматически переписал цифры в подготовленную табличку и так же, автоматически, перешел к пятому отчету и заполнил еще одну колонку.

В горле у Матью пересохло, он, забыв, что выпил стакан воды двадцать минут назад, открыл банку с какой-то жидкостью и залпом опрокинул ее. Он заметил, что она газированная, только в конце, когда поперхнулся газом и закашлялся.

— С каких пор ты пьешь кока-колу? — спросила вошедшая на звук кашля Кэрол.

— Я даже… не об… ратил внимание, что я п… ью, — продолжая кашлять и смахивать слезы, пробухал Матью.

— Что случилось? — Кэрол с трудом сдержала улыбку.

— Не понимаю, — сказал Матью, отойдя от кока-колы.

Он ненавидел газированные напитки и, особенно, эту карамельную дрянь, без которой Кэрол не могла прожить и дня.

— Ничего не понимаю, — повторил он, окончательно успокоившись и прекратив кашлять. — Еще одна загадка потруднее всех остальных. Никогда такого не видел, не слышал, не представлял, что такое возможно.

— Ты что-то нашел?

— Не знаю, надо досмотреть все до конца, может, что-нибудь и прояснится, — Матью двинулся обратно к терминалу.

Он заполнил свою таблицу до конца, ввел ее в компьютер и через минуту рассматривал графики и результаты статистической обработки. Три первые точки никаких вопросов не вызывали, все было привычно. Четвертая давала пик неопределенности и существенный рост NC оценки. При переходе к пятой — две трети неопределенности перешли в NC, достигшей 18 процентов, но самое поразительное, чуть-чуть поползла вверх и положительная, С оценка, она пересекла 70 процентов и почти достигла 71. Все остальные точки с хорошей корреляцией ложились на прямые линии. Однако, эти линии шли вверх, вместо того чтобы идти вниз, как это было всегда. Картина получалась прямо противоположной всем известным опытам и теориям — вместо постоянного нарастания мутаций процесс шел в обратном порядке: сначала очень быстрые и множественные мутации, которые потом почему-то исчезали.

Казалось, что организм восстанавливается, избавляется от вреда, нанесенного АД-2000.

— Но почему? — спрашивал себя Матью снова и снова, — почему в лабораторных экспериментах никогда не было ничего похожего, даже намека на такую динамику развития событий.

В инкубаторах воспроизводились все условия. Изобретатель впервые в истории получил Нобелевскую премию не за фундаментальные исследования, а за техническое устройство. Чем же, черт возьми, отличался этот реальный, не лабораторный эксперимент от стерильных условий инкубатора?

Дверь открылась, и в кабинет вошла Кэрол. И тут Матью осенила очень простая мысль — Кэрол!! Реальная мать — вот чего не мог заменить никакой инкубатор!

Никогда ни один эксперимент не ставился ни на людях, ни на животных, с этим было строго. В инкубаторах тоже были человеческие зародыши, чему противодействовали все, кому не лень, но оплодотворение происходило в лаборатории, а дальнейшее развитие — в инкубаторе, не было никакой связи с реальной биологической матерью.

Судьбе было угодно, что Говард стал первым реальным, а не инкубаторским ребенком, на котором поставили этот варварский эксперимент. Выходило так, что именно эта связь, пуповина, соединяющая два организма, и играла главную роль при внешнем воздействии. Наследственные генетические нарушения организм матери не распознавал, они были “свои”, результаты анализов на протяжении всей беременности, протекающей нормально, были постоянными, а вот с чужеродным влиянием организм боролся.

Теперь Матью со всей отчетливостью восстановил картину происшедшего. Кэрол отравилась и получила АД-2000 — антидот очень сильный, который выбрасывает из организма все чужое. Но на шестой — седьмой неделе появляется ранний токсикоз, организм еще не привык к ребенку, он только перестраивается, и АД-2000 начинает бороться и с ними, поэтому на графике явно виден массированный удар. Ребенок чудом остался жив, и с четвертого месяца организм матери пытался восстановить все нарушения, как бы зализывал раны, просил прощения, что только недавно хотел отторгнуть его. Помешало время, протянись беременность еще два — три месяца, и результат мог бы быть совсем другим. Знать бы все это месяц назад, и еще месяц можно было потянуть — есть средства, а потом можно еще что-нибудь придумать. Это бы дало Говарду шанс. И еще Матью понял, что тест “ шесть недель”, считавшийся абсолютно надежной оценкой, давал только наследственную картину, которая могла в корне измениться при сильном токсикозе.

— Уф, — облегченно выдохнул Поль после разговора с Уайтом, — слава Богу, есть еще 24 часа — что-нибудь придумаем.

— А теперь что? — спросил Сэм. — Вернемся к Фрэнки?

— Подожди пока, ты ему два диска выдал? — Пускай разбирается. Директор BGTI — отнюдь не осел, и советников у него хватает, поймать его за руку будет трудно.

Ты не представляешь, сколько усилий нужно, чтобы выиграть дело, основные факты которого в закрытом хранении, а в нашем случае, все полностью закрыто, даже сам факт его существования. Придется, вместо того чтобы сконцентрироваться на сути дела, основные силы бросить на легализацию источников информации. Это же годами может тянуться, параноиком можно стать.

— Отчеты открыты, или ты забыл?

— Вот-вот, это то, что мне не нравится больше всего. Я на досуге полистал кодекс, любые эксперименты на людях и животных запрещены, и закон карает очень строго — до пожизненного заключения. Лабораторные опыты производить можно, но только до 12 недель и только в инкубаторах. Нарушения проходят как должностные преступления, а здесь закон гораздо мягче, как правило, штраф, и то, не особенно большой. Я пока не хочу делать выводы, но подозрения у меня самые худшие.

Повтори-ка мне, что произошло с его PTPIC?

— Все просто, когда Матью явился проходить свой тест, директор призвал кого-то из INSC и отобрал у него PTPIC. Позднее я обнаружил, что статус остался активным, то есть не поднимется тревоги, если кто-то станет его использовать.

— Матью заметил еще какие-нибудь странности, необычные вещи, связанные с INSC или PTPIC? — спросил Поль.

— Да нет, — Сэм задумался, — хотя… черт его знает, трудно сказать, странность это или нет…

— Что? Ты уж давай до конца.

— Когда Матью прислали вызов на тест, от него потребовали ДИ.

— Да, странно это. Представь, тебе или мне присылают такой вызов, мы же не идиоты, чтобы PTPIC держать, следовательно, ДИ отпадает — обычный Мейл, ну с приоритетом. У тебя же нет сканнера для ДИ, и у меня тоже, следовательно — отпадает.

— Вывод?…

— Нет пока никакого вывода, но пахнет плохо.

— Что можно сделать? — нетерпеливо спросил Сэм.

— Лучшее — дождаться мнения Фрэнки, профессионального мнения — это всегда дает наиболее сильные зацепки и предпочтительные шансы. А потом, ни судьи, ни прокурор, ни присяжные в науках не сильны, хорошо поданное заключение специалиста — почти всегда старший козырь. Если Фрэнки найдет что-нибудь как эксперт, то появится хотя бы первый кирпичик, пока я даже не знаю, с какой стороны подступиться. Факты вопиющие, а иди укуси.