Чтение онлайн

– Верещагин, заплатите, пожалуйста.

Тот поморщился, но заплатил, да, конечно, только и видел свои денежки».

И еще:

«Помню, раз в Париже, в гарготке, где мы завтракали, Скобелев разменял ассигнацию в 1000 франков и, вероятно по этому случаю, вздумал оставить девушке, нам прислуживавшей, 100 франков. Лишь после самого энергичного вмешательства моего он положил только 20 франков. Зато же и целовал он руку этой молодой девушки, с наслаждением, со всех сторон».

Скобелев подарил Верещагину на память свой боевой значок, бывший с ним в 22 сражениях, с приложением списка этих сражений, им самим обстоятельно составленного. Значок этот висит теперь у меня в мастерской. Это был большой кусок двойной красной шелковой материи, с желтым шелковым же крестом, набитый на казацкую пику, – порядочно истрепанный пулями и непогодами.

Художник вспоминал:

«Уехав в последний свой туркменский поход, он хватился значка и просил или отдать старый, или прислать взамен новый…

Кстати скажу, что у меня кроме скобелевского значка и помянутого мундира хранится еще как память складной стул, который всегда возился за ним казаком и на котором покойный генерал часто сиживал во время рекогносцировок и битв; когда на переходе через Балканы казак разбил мой складной стульчик, Скобелев ссудил мне свой, так и оставшийся у меня, а я потом отдал ему мой.)

У меня много «сувениров» М. Д. Скобелева. Кроме помянутого его боевого значка, бывшего с ним, по восточному обычаю, во всех сражениях в Средней Азии, сшитого его матерью, истерзанного и истрепанного на носившей его казацкой пике, есть складной стул, на котором он сидел иногда в сражениях, данный мне под Шейновом, когда мой стул сломался. Есть мундир со вставленною, как сказано, заплаткой в том месте, где его ранило, на спине против сердца.

Есть карта штурма города Опорто войсками маршала Сульта с надписью, очень характерной для Михаила Дмитриевича. Она гласит: «Португальцы вели себя, как в подобных обстоятельствах должна себя вести недисциплинированная полупьяная толпа. Решение маршала Сульта атаковать оба противоположных фланга города, рассчитывая на впечатлительные, вооруженные, но малодисциплинированные массы, весьма поучительно…

Надо помнить, что мы, войска, понимаем по-своему победу и поражение и что в нашей оценке этих явлений всегда присутствует известная доля поклонения преданию и искусству; в борьбе же с вооруженными массами надо кровью нагонять страх, нанести материальный ущерб. Последнее особенно важно в борьбе с азиатскими народами. С ними эти соображения составляют краеугольные основания при выборе того или другого способа действий». Скобелев. 18-го июня 1880 года».

Когда после короткого пребывания в Париже я, снова возвращаясь на Дунай, зашел к матери Михаила Дмитриевича – мимоходом сказать, весьма милой и умной женщине, – она просила доставить сыну ящичек, очень нужный. На границе вскрыли ящик, и он оказался битком набитый склянками духов.

В последний раз виделся я с дорогим Михаилом Дмитриевичем в Берлине, куда он приехал после своей известной речи в защиту братьев босняков-герцеговинцев, сказанной в Петербурге. Мы стояли в одной гостинице, хозяин которой сбился с ног, доставляя ему различные газеты с отзывами. Кроме переборки газет у Скобелева была еще другая забота: надобно было купить готовое пальто, так как он приехал в военном, а заказывать не было времени. Масса этого добра была принесена из магазина, и приходилось выбирать по росту, виду и цвету…

С грехом пополам остановился он – с одобрения моего и старого приятеля его Жирарде, который с ним вместе приехал, – на каком-то гороховом облачении; признаюсь, однако, после, на улице, я покаялся – до того несчастно выглядела в нем красивая и представительная фигура Скобелева: он был точно облизанный! После камешка, брошенного им вскоре в огород немцев, некоторые берлинцы, видевшие нас вместе, спрашивали меня потом:

– Так это-то и был Скобелев?»

Среди людей, близко знавших М. Д. Скобелева, был князь Дмитрий Дмитриевич Оболенский. Его дед участвовал в декабристском движении и после его поражения был сослан в Сибирь. Сам Дмитрий Дмитриевич родился в 1845 году в Москве, родители рано умерли, и он воспитывался опекунами. После окончания Московского университета занимался управлением собственных имений, а также, как юрист, активно участвовал в реформах Александра II.

С М. Д. Скобелевым Д. Д. Оболенский познакомился в доме министра двора графа Н. А. Адльберга, двоюродного брата Михаила Дмитриевича. Затем они неоднократно встречались у князя К. Э. Белосельского-Белозерского, женатого на сестре Скобелева Надежде. Приезжая в столицу, Михаил Дмитриевич всегда останавливался у Белосельских, в их чудесном дворце у Аничкова моста.

Свои воспоминания о М. Д. Скобелеве Д. Д. Оболенский впервые напечатал в 1895 году в январском номере «Исторического вестника». Но тогда эти воспоминания многим не понравились, так как не соответствовали тому образу «Белого генерала», который насаждался властями. Оболенский был вынужден давать публичные объяснения. В частности, он писал: «Я встречался со Скобелевым и разговаривал с ним в домашней обстановке. Тогда я еще не писал, и наши беседы носили самый непринужденный характер. Михаил Дмитриевич не знал, что я когда-либо возьмусь за перо, поэтому у него не было необходимости передо мной «рисоваться».

После Октябрьской революции Д. Д. Оболенский эмигрировал во Францию. Умер он в Ницце в 1931 году. За год до своей смерти он перепечатал свои воспоминания со своих черновиков, и один из экземпляров сдал на хранение в Парижский архив.

Я не буду утомлять читателя пересказом всего материала воспоминаний Д. Д. Оболенского, очень многое из них хорошо и даже более полно известно из других источников. Но позволю себе процитировать только отдельные выдержки, более полно раскрывающие личность нашего героя.

«Великий князь Николай Николаевич (Старший) тотчас после переправы (через Дунай в 1877 года. – Авт.) послал Скобелева на рекогносцировку с сотней казаков. Но оказалось, что налицо никаких казаков нет, а разъезды их уже на 20 верст ушли, так что Скобелев не добился сотни казаков. Николай Николаевич, не разобравшись, в чем дело, счел это за непослушание и рассердился, сказав, чтобы Скобелева отправили бы под арест. Скобелева взяло отчаяние. Он вернулся в свою палатку и, написав письмо отцу, хотел застрелиться. Случайно изменившиеся обстоятельства и друзья отклонили и удержали его от этого быстро принятого решения.

Интересны были завтраки, на коих мне не раз приходилось присутствовать. Со Скобелевым обыкновенно завтракали некоторые из его адъютантов или ординарцев. За трапезой Скобелев часто вспоминал то или другое дело.

– А вот, – обращался он хотя бы к Баранку, – расскажите вот штатскому, – указывал на меня, – про ваше дело такое-то, на такой-то реке, под таким-то городом.

Баранок конфузился и довольно нескладно начинал рассказывать.

Скобелев через несколько минут его перебивал.