Чтение онлайн

С особой административной резвостью развивал диктатуру ТАСС Леонид Митрофанович Замятин, с должности генерального директора телеграфного агентства шагнувший чуть позже на пост заведующего Отделом (тоже — с большой буквы) международной информации ЦК, а затем — сосланный (в связи с упразднением Отдела) нашим послом в Великобританию… Леонид Митрофанович, которого ревновал по части близости к первому лицу и наш главный, Виктор Григорьевич Афанасьев, сочинил (подписал сочиненное клерком) указание редакциям газет, как нам, информационной обслуге высших сфер руководства страны, следует относиться к той или иной тассовке, где и как ее размещать, со строгим запретом что-либо поступающее из ТАССа игнорировать.

Дело в том, что кому-то в ТАССе (а там работали весьма квалифицированные специалисты) надоело быть просто поставщиками нарочито безликой информации, неким передающим телеграфно-аппаратным звеном. Им захотелось, чтобы не только информация была стандартизирована по принципу “Made in TASS”, но и комментарии всех значительных событий тоже шли с тассовским тавром. Хотение это оставляло вне игры авторитетных обозревателей всех ведущих изданий, ставило тассовцев внетворческой конкуренции. Проще говоря, было ни чем иным, как злоупотреблением служебным положением. Однако Леонид Митрофанович в своей официозно-телеграфной бумаге, разосланной по всем редакциям, предписал, что комментарии обозревателей ТАСС являются обязательными для публикации в газетах. Это уже была чистая самодеятельность, и правдистам, так же, как и известинцам, доставляло особое удовольствие якобы обязательные тассовские комментарии выбрасывать в мусорную корзину (одно из главных спецсредств нашего газетного дела).

Кажется, это сыграло злую роль в судьбе Ивана Егоровича Ворожейкина, первого заместителя главного редактора “Правды” в 1984-86 годах. Как-то, когда он оставался “на хозяйстве” в отсутствие Афанасьева, в одном из номеров газеты не был напечатан какой-то комментарий ТАСС, видимо, согласованный с тогдашним заведующим отделом пропаганды ЦК Александром Яковлевым. Из ЦК — от весьма, в общем-то, незначительного аппаратчика — последовал утренний звонок: читателям, дескать, непонятно, почему “Правда” проигнорировала такое-то(не помню уж какое) важнейшее событие. Ворожейкин вел редколлегию, и тут кто-то — ответственный секретарь или редактор международного отдела — подкинул сообщение об утреннем звонке “читателя из ЦК”.

— Знаем мы этого читателя! — резко парировал Иван Егорович. — Читать газету не научились, а замечания раздают…. Пусть посмотрят четвертую полосу — там есть наш комментарий. Может,не лучший, но наш, правдинский. А некоторым читателям из Волынского-два хотелось бы увидеть свой…

Перепалка на заседании редколлегии почти мгновенно стала известна “позвоночнику” из ЦК, от него ушла к завсектором, а к вечеру и к “волынскому сидельцу”, ваявшему с целой группой “яйцеголовых” доклад для особенно исторического, XXVII съезда КПСС. Судьба первого зама главного была тем самым решена, и уже в канун съезда стала известна фамилия его преемника, заблаговременно избранного, на съезде, как и полагалось по ранжиру, кандидатом в члены ЦК.

Вряд есть смысл повторять, что не только, а может, и не столько винтовка рождает власть. Помнится, Иван Егорович Ворожейкин в первый год моей работы в “Правде” не стал вступать в спор по поводу высказанного новобранцем-правдистом суждения, что авторитет журналиста определяется не его должностным положением, а лишь талантом.

— Согласен, — сказал Иван Егорович. — С одной поправкой. Надо принять во внимание и объем информации, которой владеете, скажем, вы — спецкор отдела, и я — заместитель главного редактора. Тут у нас с вами нет почвы для конкуренции….

В 1986-м оказалось, что есть и более расторопные люди, сумевшие использовать информацию быстрее и лучше, чем наш газетный генерал. Во всяком случае, когда впавший в немилость зам главного редактора попробовал поискать справедливости и защиты у прежних своих “столпов”, выяснилось, что все знакомые ему “атланты” уже начисто выключены из игры, и вопрос о его отставке решен на самом верху — оставалось только подыскать вариант, чтобы отставка была почетной.

… Но я несколько отошел от заявленной темы и хочу вернуться к началу главы.

Так вот пустейший вопрос, с какой буквы писать слово “съезд”, с какой — “пленум”, не столь в сущности прост. Потому что в реальной жизни нечто, провозглашенное высшим, чаще всего не более, чем ширма для дьявольской пляски низшего, подчас даже — просто ничтожного. И многолюдные съезды, и столь же громковещательные пленумы, конференции, совещания, заседания и т.д., и т.п. — ничто в сравнении с повседневной, на первый взгляд, даже бестолковой текущей возней самого ближайшего окружения, слуг, возомнивших себя господами положения, ручных, одомашненных ученых, способных придать “изящное” обрамление любому обычному, примитивному изречению типа: “кадры решают все”, “экономика должна быть экономной”, “перестройке нет альтернативы”….

Как раз в ту пору лихорадочной подготовки заранее объявленного судьбоносным XXVII съезда КПСС “Правда” напечатала передовицу, в которой приведены были простые ленинские слова о зазнавшейся партии, об опасности, какой чревато подобное зазнайство для ее исторической судьбы. В творческой группе, многие месяцы оттачивающей будущий доклад генсека, тотчас же ухватились за афористичную фразу; возможно, она понравилась и самому Горбачеву — такая подпорка с отсылкой к авторитету Ленина была очень кстати отважному реформатору, объявившему “иду на вы!” функционерам обкомовско-горкомовского звена КПСС.

Кинулись искать, когда была написана или сказана эта фраза: аппарат должен вдвое-втрое застраховать себя от малейших неточностей и неприятностей. Случился же в свое время конфуз: в тезисах к 100-летию со дня рождения Ленина привели в качестве ленинской фразы тезис Отто Бауэра, которого Владимир Ильич как раз за сие утверждение резко критиковал, считая его ошибочным и ничтожным….

Автор передовой статьи в “Правде” воспользовался, как выяснилось, старой записью в своем журналистском блокноте, без точной ссылки на конкретный том и конкретную страницу собрания сочинений. Скорее всего, и сам прочел это в какой-то статье другого автора, и выписал на всякий случай. В отделе проверки “Правды”, где усилиями бывшего секретаря Н.С. Хрущева Владимира Ивановича Новоселова создавалась картотека ленинских цитат на все случаи жизни, по всем ключевым словам: “социализм”, “демократия”, “Советская власть” и т.п., искомой фразы также не оказалось. Был подключен, кажется, ИМЭЛ, ведущие лениноведы. В конце концов фразу все же нашли и вписали в доклад генсека на XXVII съезде КПСС.(Любопытно, что эту, действительно мудрую мысль Ленин высказал в заключительном слове на XI съезде РКП(б), последнем, где Владимир Ильич активно выступал и работал. Звучит оно так: “Все революционные партии, которые до сих пор гибли, — гибли оттого, что зазнавались и не умели видеть, в чем их сила, и боялись говорить о своих слабостях.А мы не погибнем, потому что не боимся говорить о своих слабостях и научимся преодолевать слабости”.

В этом месте речь Ленина была, как следует из стенограммы, прервана аплодисментами.

В самом деле — хорошая мысль.)

Но, как это обычно и бывает, весь пар ушел в свисток. Эпопеей лихорадочного поиска эффектной цитаты все и закончилось. Зазнайство было заклеймлено, доклад озвучен, опубликован и забыт, а высшие персонажи партийной иерархии как считали себя всезнающими и непогрешимыми, так и продолжали считать. Рассуждения об опасности зазнайства они относили к кому угодно — члену партийной ячейки на шахте или таежной стройке, на заводе или в колхозе, чабану на отгонных пастбищах или зимовщикам очередной полярной экспедиции…. Но никак не к себе.

В свое время так же боролся с “культом личности” Никита Сергеевич Хрущев. По его команде в партийный Устав заложили предельный — в два-три года — срок пребывания на “высоких” постах партгруппоргов, секретарей партпервичек. Но — для особо выдающихся деятелей партии и государства, к коим Хрущев и его соратники причисляли, прежде всего, самих себя, предусмотрели исключение.

Эта болезнь имеет надпартийный характер.

Борис Николаевич Ельцин, сделавшись президентом России и поправ Конституцию РСФСР, на которой клялся при вступлении на высочайшую должность, так же свободно обращалсяи с Конституцией РФ, сработанной под него, и по его непосредственному заказу. Сначала из текста верноподданнического основного закона исчезло ограничение в возрасте кандидата в вожди — 65 лет, а затем двухразовый вариант избрания оказался тесен для человека, пуще всего возлюбившего себя в неограниченной власти…