Чтение онлайн

Гензель не любил таких посетителей. И без них ему доставало хлопот в последние годы. Несмотря на то что оседлая жизнь в Вальтербурге была не в пример лучше их прежней, кочевой, суетной и зачастую опасной, если ты живешь под одной крышей с геноведьмой, беспокойство ты будешь ощущать чаще, чем всякое другое чувство.

«Удивительно, — подумал Гензель, взъерошивая поредевшие волосы на макушке. — Уж сколько всякой генетической магии я повидал за тридцать пять лет, что живу на свете, мог бы и привыкнуть, а все равно каждый раз, как к Гретель заявится очередной проситель, точно екает что-то под печенкой… Видно, не в человеческих это силах — привыкнуть к геномагии».

— Что еще за ключ? От чулана, что ли? — грубовато спросил он вслух. — Давайте по порядку. Прежде всего — как вас зовут?

Старик нетерпеливо дернул седой головой.

— Арло меня зовут. Ну или папаша Арло, так меня все соседи кличут. Спросите кого угодно на южной окраине, все знают папашу Арло.

— Теперь уже и не только на южной… — вздохнул Гензель. — Каким ремеслом занимаетесь?

Старик выпятил тощую костлявую грудь, в которой угадывалось несколько лишних ребер.

— Я — шарманщик. Точнее, был шарманщиком прежде. А теперь на пенсии.

— Ага, — сказал Гензель сам себе.

Дело обретало хоть и зыбкую, но ясность. Шарманщиками в Гунналанде называли уличных генофокусников. Наверно, из-за того что они бродили по улицам с биосинтезатором на груди, рукоять привода которого время от времени крутили. Только вместо музыки их аппарат исторгал из себя причудливые комки примитивной протоплазмы на радость детворе. Полуразумные пузыри всех мыслимых форм и цветов забавно ползали по мостовой, сливались друг с другом, отращивали ложноножки и свистели — нехитрое уличное развлечение.

Гензель не раз наблюдал за шарманщиками в Вальтербурге и находил их ремесло достаточно забавным для неприхотливой публики. Но Гретель всякий раз морщилась при упоминании о них, и о причинах ее неприязни не требовалось спрашивать. Гензель полагал, что дело в профессиональной ревности. Людям, посвятившим себя геномагии без остатка, неприятно, должно быть, наблюдать за тем, как их достижения используются в качестве ярмарочных фокусов.

— Ключ!.. — вновь беспокойно забормотал старик. — Во что бы то ни стало надо его вернуть. Уму непостижимо, как я допустил это!

Гензель вскипел. Акула, плавающая в невидимом море, стеганула хвостом.

— Еще одно упоминание о ключе — и я вышвырну вас наружу! Я же просил, изложите дело по порядку. У вас пропал какой-то ключ, я верно понял? Но отчего вы решили, что вам поможет геноведьма? Я же не зову геноведьму всякий раз, когда не могу найти свои сапоги!

— Не просто пропал, — жарко зашептал папаша Арло, задирая голову. — Он украл его! Мой ключ! И сбежал с ним!

— Так ступайте к капитану городской стражи! — посоветовал Гензель, не считая нужным скрывать раздражение. — Искать украденное — его работа, а не геноведьмы.

— Здесь все дело в том, кто украл!..

— И кто?

— Мой сын. Мой приемный сын. Это все проклятое дерево, теперь я убежден…

Гензель чертыхнулся. Надо было сразу вышвырнуть этого сумасброда с крыльца.

— Какое еще дерево? Вы издеваетесь, папаша?

— Ничуть не издеваюсь! Все началось с дерева! Оно всему причиной!

Гензель набрал в грудь побольше воздуха и медленно его выдохнул. Дерево. Сын. Ключ. Опасность. Ничего вразумительного из четырех этих пунктов не складывалось. Пока он раздумывал, не поздно ли взять шарманщика за шиворот и выставить за порог, папаша Арло, точно прочитав его мысли, торопливо зашептал:

— Вот как дело было… Началось все семь лет назад, как раз в тот год, когда вы с госпожой Гретель в Вальтербурге поселиться изволили. Расчищали мы тогда опушку, что к городской стене подступала. Очень уж много оттуда генетической заразы на город шло — то саранча размером с корову, то прочая нечисть, от которой житья никакого… Опушку ту давно генохворью попортило, деревья все гнилые и кривые, как в Железном лесу. Дрянь одна, словом, все стволы в язвах гнойных, а кое-где и зубы из коры торчат… И тут я вижу, значит, идет наш Джуз и тащит полено. Простите, Джузом мы нашего столярного кибера звали. Железа в нем пуда три, умишко куцый, как собачий хвост, но по части дерева опыт у него необычайный. Идет, значит, и тащит полено. Я сразу приметил, что древесина для нашего леса нехарактерная, очень уж гладкая, плотная, никакой гнили. У меня целая генетическая картотека есть гунналандской флоры, но такое дерево я впервые увидал. Мы, шарманщики, до новых генетических образцов всегда любопытны. Профессиональное… Упросил я Джуза отдать мне странное полено — для анализов. Ну как упросил… Честно сказать, не сразу он мне его отдал. Даже до драки дошло. Но я семь лет назад был покрепче, чем сейчас… Получил все же свое полено, хоть и с парой тумаков в придачу. Только анализы мало что дали: нет у меня техники подходящей. Да и таланта, прямо скажем, не бог весть. То ли дело сестра ваша, госпожа Гретель…

Гензель ощутил растущее беспокойство. Это было вполне в духе Гретель — взяться за изучение странной древесины. А теперь — пожалуйста, какой-то сумасшедший старик норовит взять штурмом их дом, лепеча что-то о пропавшем ключе. Беспокойство было легким, но неприятным, как только что зародившаяся зубная боль, тянущая исподволь.

— Сперва сын у вас ключ украл, теперь вдруг дерево! Зачем вы мне про какой-то старый чурбан рассказываете, папаша Арло? Я вас попросил с самого начала рассказать, а вы…

Старик выпучил на него свои прозрачные глаза.

— Так ведь то полено — и есть мой сын!

Гензель несколько секунд молчал.

— Так, — сказал он задумчиво. Кажется, я понял. Ну разумеется. Полено — ваш сын. Оно украло ключ. Теперь все очевидно. Слушайте, папаша, а не бывает у вас такого, чтобы голову по утрам ломило, особенно в висках; или там голос какой-то, будто с неба?..

Старый шарманщик даже рассердился.

— Симптомы нейросифилиса я и без вас помню! — вспылил он, не прекращая своих беспокойных движений по гостиной. — Только с головой у меня все в порядке! Папаша Арло еще из ума не выжил! Дело, видите ли, тут вот в чем… Госпожа Гретель приняла у меня полено и провела над ним ряд анализов. Выяснилась удивительная вещь. Это дерево не случайно показалось мне странным. Цепь долгих и сложных генетических мутаций изменила его настолько, что от первичного фенотипа не осталось и следа. Имеются, к примеру, прозенхимные клетки, но структура проводящих тканей совершенно не свойственна любой древесной породе! Да и дереву вообще не свойственна. При этом наличествуют искаженные волокна либриформа, а эндодерма организована образом, скорее характерным для фауны, чем для флоры…

Гензель глухо заворчал. Он терпеть не мог геномагических словечек. От всех них несло какой-то затаенной скверной. Скверной, к которой он так и не смог привыкнуть за тридцать пять лет жизни под одной крышей с геноведьмой.

— По-человечески, папаша! — рявкнул он.

Поток тарабарщины мгновенно иссяк.

— Это было живое дерево.

— Оно что, заговорило с вами?

Старик досадливо дернул плечом:

— Не в том смысле живое. А в том, что его внутреннее строение было уникально. Очень сложное для флоры и абсолютно не схожее с любым существующим организмом. Это было как… В каком-то роде это был зародыш новой жизни. Точнее, то, что могло им стать.

— По мне, в печку такое полено стоило швырнуть. Сварили бы на нем себе кашу.

— Вы немолоды, — печально усмехнулся шарманщик. — А я — так и вовсе глубокий старик. Всю жизнь вертел ручку синтезатора, по улицам шлялся, золота не нажил, а все богатство — каморка, миска похлебки на ужин да нарисованный камин. Долго ли мне еще осталось?.. Ни детей у меня, ни подмастерьев никогда не было. В молодости не завел, а теперь уже и поздно. Вот мне и подумалось… Если это дерево может дать начало новой жизни, нельзя ли сделать из него подобие человечка? Обычного мальчишку, знаете ли. И эта мысль меня чрезвычайно приободрила. Было бы кому носить уголь, убирать паутину, ходить в лавку. Да и я смог бы передать по наследству свое ремесло…