Чтение онлайн

Какая же именно часть земной природы уже освоена, окультурена человеком? Отечественные и зарубежные ученые время от времени публикуют соответствующие расчеты, однако «вилка» между цифровыми показателями зачастую бывает весьма велика. Очевидно, что при таких расчетах важно знать, всю ли земную сушу принимают во внимание или только обитаемую. Желательно учитывать также степень нарушенности естественных экосистем. В этом смысле представляет интерес расчет, сделанный американскими учеными в 1994 г. (табл. 11) и приведенный в ряде отечественных изданий.[19]

Анализ таблицы 11 показывает, что если учитывать всю площадь земной суши, то на нашей планете осталось еще 94 млн км2 территории с ненарушенными экосистемами. Если же вычесть обширные пространства, покрытые ледниками (Антарктида, Гренландия), обнаженными скалами и землями, то останется 52 млн км2. Не менее, если не более интересны соответствующие данные по отдельным странам. По расчетам органов ООН, площадь не тронутых человеком «диких» земель в середине 80-х гг. XX в. достигала: в СССР – 7,5 млн км2, в Канаде – 6,4 млн, в Австралии– 2,3 млн, в Китае– 2,1 млн и в Бразилии – 2 млн км2.

Спорным остается, во-вторых, вопрос о том, что входит в само понятие о географической среде. Здесь также обозначились две трактовки – широкая и узкая.

Сторонники широкой трактовки считали, что географическая среда включает в себя разнокачественные элементы – как природные, так и общественные, и даже самого человека в качестве биосоциального существа. Поэтому они предлагали называть географическую среду антропосферой, социосферой, техносферой и т. п. Сторонники узкой трактовки предлагали включать в понятие о географической среде только те элементы, тела и силы природы, которые либо созданы ею и сохранились в девственном состоянии, либо созданы человеком, но имеют природные аналоги (поля, сады, пастбища, пруды, каналы, лесные полосы и др.). Что же касается тел природы, измененных человеком настолько, что они утратили всякую аналогию с природными элементами (академик С. В. Калесник в этой связи писал о домах, телевизорах, самолетах, пирожных, шашлыках, кальсонах, пластмассах, Венере Милосской и т. п.), то включать их в понятие географической среды никак нельзя, равно как и самого человека.

Таблица 11[20]

ПЛОЩАДИ С НАРУШЕННЫМИ В РАЗНОЙ СТЕПЕНИ ЕСТЕСТВЕННЫМИ ЭКОСИСТЕМАМИ НА КОНТИНЕНТАХ ЗЕМЛИ

Некоторому примирению этих противоположных точек зрения способствовало появление в 1970-х гг. нового термина – «окружающая среда».

Под окружающей средой стали понимать совокупность природных, природно-антропогенных и антропогенных объектов, явлений и процессов, внешних по отношению к человеку, с которыми он взаимодействует в процессе своей деятельности.[21]

Этот термин применяют по отношению к отдельному человеку и по отношению к большим группам людей, а также ко всему человечеству (синоним – среда обитания человека). Если при этом в качестве окружающей среды рассматривают только природную среду, то и говорить следует об окружающей природной среде. Если же речь идет об антропогенной (природно-антропогенной) среде, то применяют целый набор соответствующих понятий – таких, как «социальная среда», «жилая среда», «производственная среда» и т. д.

11. Географический детерминизм (фатализм) и географический индетерминизм (нигилизм)

В широком смысле детерминизм – философское понятие, в основе которого лежит латинское слово determinare – определять. Оно означает закономерную взаимосвязь, взаимозависимость и причинную обусловленность различных явлений. Наряду с другими науками детерминизм широко используется и в географии. Более того, идеи детерминизма, можно сказать, пронизывают всю географическую науку, для которой взаимозависимость между многообразием различных явлений и процессов особенно важна.

Однако, когда говорят о географическом детерминизме, обычно имеют в виду особый аспект такой взаимозависимости – преувеличение роли географической среды, географического фактора (географического положения, рельефа, климата, гидрографии, почв, растительности) в развитии человеческого общества. При таком подходе, – отмечает Ю. Г. Липец, – своеобразие демографических, экономических, социальных, этнических, политических процессов, бытовые привычки и трудовые навыки, стереотипы поведения и стили жизни находили свое истолкование как производные тех или иных естественных условий и природных ресурсов.

Исторически географический детерминизм (Н. Н. Баранский называл его географическим фатализмом) зародился еще на заре развития географии и затем на протяжении почти двух с половиной тысяч лет был едва ли не господствующей идеей. По отношению к древнему миру и средним векам объяснить это не составляет большого труда. Но живучесть географического фатализма ярко проявилась и в новое время, т. е. в XVIII и XIX вв.

В XVIII в. во Франции, уже в эпоху Просвещения, Шарль Монтескье писал, что «власть климата сильнее всех властей». В XIX в. в той же Франции Элизе Реклю говорил о зависимости общества – вплоть до форм государственной власти – от определяющего влияния природы. В Германии в XIX в. географический фатализм нашел отражение в произведениях видных ученых-географов Карла Риттера, Фридриха Ратцеля (автор «Антропогеографии»), Альфреда Геттнера. В значительной мере под влиянием французской и немецкой географических школ он получил распространение и в России. В США уже в XX в. большую дань географическому фатализму принесли теоретики географии Ричард Хартшорн и Элеворт Хантингтон. Для последнего было характерно столь сильное преувеличение роли климата, что Ю. Г. Саушкин метко назвал его концепцию климатическим детерминизмом.

С течением времени, по мере развития и углубления научного знания, позиции географического фатализма стали ослабевать. Еще в конце XIX в. во французской школе географии человека (Видаль де ла Блаш, Эмманюэль Мартонн, Альберт Деманжон) зародился так называемый поссибилизм (от франц. possibilitg – возможность), отрицавший крайние формы фатализма и исходивший из того, что природная среда действительно создает возможности, предпосылки для формирования культурных ландшафтов как определенного итога человеческой деятельности, но их использование зависит в первую очередь от самого человека. Поссибилизм распространен и в наши дни.

И тем не менее еще шире распространено другое течение географического фатализма, которое получило наименование инвайрон-ментализма (от англ. environment – среда, окружение). Оно по-прежнему ставит развитие и размещение хозяйства в сильную зависимость от природных условий и ресурсов.

Характерно, что географический фатализм в наши дни особенно чувствуется в школьных учебниках географии Запада, многие из которых возвращают нас прямо-таки к временам откровенного «климатического детерминизма». Например, в большинстве учебников США Советский Союз и Россию (по крайней мере, до недавнего времени) обычно представляли как страну вечного холода – какое-то подобие Гренландии или Аляски. Суровым климатом и капризами природы объясняли многие наши трудности, недостатки и просчеты, например, неурожай и недостаток зерна. И уж конечно победителем фашистских войск под Москвой в 1941 г. оказывался «генерал Зима».

Недооценку влияния географической среды на жизнь и деятельность людей в научной литературе обычно называют географическим индетерминизмом (по Н. Н. Баранскому, это географический нигилизм). Недооценка, недоучет роли природных условий и ресурсов имели и имеют место в географических школах стран Запада. Но, пожалуй, особенно сильно они проявились в отечественной географии, в течение десятилетий исходившей из широко известного постулата: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача». Вспомним хотя бы научно-популярные книги о своей стране, где постоянно повторялось, скажем, что наши леса так обширны, что на их пространстве можно уместить 20 Италий и 200 Бельгий, или что наши черноземы занимают территорию, в четыре раза превышающую площадь Франции.

Теперь уже хорошо известно, к каким поистине устрашающим последствиям привели подобные взгляды. Хорошо, что многое уже сделано и делается для преодоления географического нигилизма в сознании и действиях миллионов людей. Однако нельзя забывать и о том, что в условиях фактического господства этой концепции выросло не одно поколение наших сограждан, переориентацию которых на новые человеческие ценности нельзя осуществить в очень короткие сроки. Тем более важно воспитание молодежи уже в новом «ключе».