Чтение онлайн

Брат Варфоломей на мгновение склонил голову, но тут же выпрямился вновь.

— В том каюсь, — твёрдо ответил он. — В ином же не раскаиваюсь. Привелось бы вдругорядь — то же самое сделал бы.

— Ишь ты, — криво усмехнулся игумен. — Ну, да я от тебя иного и не ждал. На отчитку в подклеть со мной пошто ходил? Боялся, что до срока злодейство твоё раскрою?

— Боялся, — признался чернец.

— А кабы я и впрямь свежую кладку сыскал, тогда что?

Леший промолчал, потупив взор.

— Убил бы, — ответил за него иеромонах. — Как Бог свят, убил бы.

— Не по злому умышлению, — сказал Леший.

— Ну, ведомо, единственно по нужде, — хмыкнул игумен. — а после сказал бы, что это бес надо мною верх взял. Хитёр! Ну и что ныне прикажешь с тобой делать?

Леший развёл руками.

— Твоя воля, — просто сказал он. — Я и противиться не стану. Мне, отче, ныне всё едино.

— А злато боярское где?

— Того не скажу, — неожиданно упёрся чернец. — Ни к чему тебе, отче, его злато. Чёрное оно, кровью политое. Не от Бога оно, от сатаны.

— А тебе, стало быть, и от сатаны сгодится…

— И мне ни к чему, — помолчав, молвил Леший. — В пруду я его утопил, дабы добрых христиан блеском своим греховным не искушало.

— Так, — тяжко произнёс игумен, подавив греховное желание в сердцах плюнуть на пол. — Экий ты, право… Стало быть, вернулась к тебе память?

— Лучше б не возвращалась, — глухо отозвался чернец.

— Вот и я так же мыслю, — вздохнул отец Апраксий. — Всё я понимаю, одного в толк не возьму: пошто стрельцы по боярина следам до сей поры к нам в обитель не пожаловали? Иль не было доноса?

— Был, — признался Леший. — Да я его в приказ не понёс, спалил.

— Пошто?

— Долгопятым не хотел уподобиться, — сказал чернец.

— Иного ты не хотел, раб Божий, — сказал игумен. — Не хотел ты, чтоб стрельцы, по монастырю шаря, вопли те услыхали и боярина вызволили. А ныне что ж?.. Коль доноса не было, боярин перед царём чист. Выходит, стало быть, что в моей обители не монахи, а злодеи укрываются, кои бояр родовитых без вины живьём в стены замуровывают! Да ежели царь про то сведает, он не токмо тебя, а и меня с тобой заодно на кол усадит! Братию на Соловки сошлёт, а монастырь с землёй сровняет.

— Того не миновать, — согласился Леший, и в его голосе игумену почудилась насмешка.

Отец Апраксий помолчал, заново обдумывая то, что за это утро уж успел обдумать не единожды. Выдавать злодея царю нельзя, а брать на душу новый грех, казнить своею волей не хотелось — и без того уж нагрешил сверх всякой меры, того и гляди, чаша терпения Господнего переполнится, и будет тогда беда пострашнее царской немилости. Оставалось одно: отпустить с миром.

— Бог тебе судья, — молвил он, приняв окончательное решение. — Ступай на все четыре стороны, чтоб через час даже духу твоего в обители не осталось. Увижу тебя иль хотя бы услышу, что ты поблизости вертишься, — так и знай, предам анафеме. Ступай! Глаза б мои на тебя не глядели, душегуб…

Назначенное игуменом время ещё далеко не истекло, когда Степан с непокрытой головой, в обтрёпанном и выгоревшем подряснике, подпоясанном обрывком верёвки, вышел из ворот Свято-Тихонова монастыря на дорогу, что вела через памятные ему места — через лес, где когда-то укрывался, потом через Лесную, где жил с молодой женой и где осталось пепелище собственноручно срубленной избы, и далее, через вторую деревню покойных Зиминых, — прямиком к вотчинному имению бояр Долгопятых и кладбищу, за оградой которого притаилась в зарослях безымянная могилка. Могилку ту надлежало сыскать и наконец-то поклониться ей до земли, отдав покойнице последнюю дань. О том, что станет делать далее, Степан не думал: Русь велика, лесиста, и для человека, умеющего держать в руках топор, на ее просторах дело всегда сыщется.

Проходя мимо монастырских прудов, он увидел десятка два братьев, которые, раздевшись донага, что-то искали в мутной воде — кто у берега прощупывал дно шестом, а кто нырял на глубине, то и дело показывая небу, а стало быть и Господу, голый незагорелый зад. Губы тронула невесёлая улыбка, и, отвернувшись от своих вчерашних братьев, Степан широко зашагал к синевшему в отдалении лесу.

Пушкарская слобода, что протянулась вдоль берега Яузы, по обыкновению, дымила так, что небо над ней можно было разглядеть лишь с трудом, да и то не всегда. Дымили печи, в коих чумазые, как черти в аду, полуголые мужики отжигали древесный уголь, курились едким паром литейные ямы, а плавильные печи распространяли по слободе такой смрад, что непривычному человеку здесь было по-настоящему трудно дышать. Мелькали лопаты, наперебой стучали топоры, лоснились голые, покрытые чёрными разводами смешанной с потом грязи спины, помахивали плётками десятские, раздавалась надсадная, сиплая брань. Гнилые, покосившиеся частоколы и чёрные от старости, по самые окна вросшие в землю избы не добавляли пейзажу привлекательности; впрочем, в те времена пейзаж мало кого интересовал, а уж в Пушкарской слободе охотников полюбоваться красотами природы было и вовсе днём с огнём не сыскать.

Менее всего природа интересовала крепкого, не старого ещё человека в надетом на голое тело кожаном фартуке, который, обходя, а кое-где и перепрыгивая изъезженные тележными колёсами грязные лужи, скорым шагом двигался к одному ему ведомой цели. По его слегка запачканному сажей лицу было видно, что человека гложет изнутри сильное нетерпение, а может, и тревога. Так оно и было: он и впрямь двигался к большой цели, и чем ближе та становилась, тем сильнее делался страх возможной неудачи, тем большим делалось нетерпение. Жалко было, что и в работе нельзя продвигаться вперёд так, как в ходьбе: захотел — пошёл скорее, захотел — и вовсе бегом припустил. Поспешишь — людей насмешишь, то всем ведомо. А поспешить хотелось; хотелось поскорее увидеть творение своих рук, плод замысла, на который до него не отваживался ни один человек на всём белом свете.

На дворе стояло лето от сотворения мира семь тысяч девяносто четвёртое, от рождества же Христова тысяча пятьсот восемьдесят шестое — третье по счёту лето правления на Руси царя Фёдора Ивановича. Человек, что почти бегом, увёртываясь от едущих навстречу подвод и отгоняя хворостиной собак, шёл по закопчённой, провонявшей едкими парами расплавленной меди улице Пушкарской слободы, звался Андреем Чоховым. В прошлом беглый холоп родом из-под Нижнего, он ещё в молодые годы был приставлен к пушкарскому ремеслу повелением самого государя Ивана Васильевича и достиг в том ремесле великих высот: лил пушки, а после сам же из них и палил, ломая стены, башни и ворота ливонских крепостей. Ныне пушечный литец Андрей Чохов по велению царя Фёдора Ивановича воплощал в жизнь свой давний дерзкий замысел: готовился отлить бомбарду, равной которой до сих пор нигде не было.

Сворачивая с улицы в большие, косо повисшие на разболтавшихся петлях, наполовину приоткрытые ворота, Чохов озабоченно посмотрел в затянутое дымной пеленой небо. Дело близилось к вечеру, дневной свет понемногу уходил, а это означало, что резчики вот-вот бросят работу и разойдутся по домам: при свечах тонкой работы не сделаешь, непременно хоть что-то, да испортишь.

Он успел. Резчики трудились в просторном, плотно запиравшемся на ночь от сквозняков сарае, посреди которого на козлах возвышались гигантские деревянные детали, которые, будучи собранными воедино, должны были послужить основой для литейной формы, из коей впоследствии с Божьей помощью выйдет небывалая по размерам и мощи бомбарда. Подмастерья, обливаясь потом, полировали до едва ли не зеркальной гладкости уже готовые части, втирали в них масло, и округлые деревянные бока формовочных заготовок лоснились так же, как и их спины. Запахи олифы и свежей древесной стружки, коей был густо усыпан земляной пол, забивали даже едкую, давно ставшую для Чохова привычной вонь медных окислов и серы.

Главный мастер-резчик, склонившись над заготовкой, заканчивал вырезать затейливый узор, что двойным кольцом опоясывал запальную часть будущей бомбарды. Вошедшего он не заметил, торопясь завершить работу при дневном свете. Чохов, как обычно, подавил желание его поторопить: резчик был знатный, и подгонять его не требовалось — он, как и сам Андрей Чохов, всегда трудился изо всех сил и делал всё так ладно, как только мог.

Сердито махнув рукой на подмастерья, который сунулся было к резчику, чтоб сообщить о приходе важного гостя, Чохов медленно двинулся вдоль гигантской заготовки, придирчиво осматривая её со всех сторон.