Чтение онлайн

– Мне кажется, Николай, – решил похвастать Георгий, – что сегодня я заслужил еще лучшее угощение. Пан Глоговский удостоил меня похвалы…

– О, Франек! – воскликнул Вацлав. – Расскажи.

Георгий рассказал друзьям о событиях сегодняшнего утра.

– Какой ты смелый, Франек! – восторгался Вацлав. – Я никогда не решился бы.

– Прекрасно, сын мой, – одобрил Кривуш. – Движение материи – это как раз то, о чем я все время думал, унося колбасу из-под носа лавочника…

– Погодите, – остановил их Георгий. – Это еще не все. После лекции я говорил с Рейхенбергом.

– Не понимаю, что тебе нужно от этого спесивого немца, – сказал Кривуш.

– На этот раз нужно не мне, а ему, – возразил Георгий. – Ведь он помог мне поступить в университет, и я не могу быть неблагодарным. Только не знаю еще, зачем он это сделал…

– Может быть, затем, – объяснил Кривуш, – чтобы покрасоваться милосердием и сделать тебя своим покорным лакеем.

– Нет… я не думаю, – заметил Георгий. – Впрочем, бог с ним. Есть новости более интересные. Пан Глоговский пригласил меня к себе на беседу.

– Святая дева! – вскрикнул Вашек. – Как я рад за тебя, Франек.

– Если бы ты сразу сказал об этом, – почти обиженно заметил Кривуш, – мне не пришлось бы так долго держать за пазухой это доброе вино.

И, вынув бутылку, Николай Кривуш провозгласил тост за будущего ученого Франциска Люце де Полоцко.

Еще только смеркалось, когда Георгий вышел из бурсы, направляясь к Глоговскому. Ему нужно было пройти весь город до самой окраины. В то время на некоторых улицах Кракова появилось уже много новых зданий, выстроенных немецкими и итальянскими зодчими и отличавшихся той гармоничной простотой, которая была присуща эпохе Возрождения. Но здесь, на окраине, еще царила средневековая готика. Мрачные дома с выступавшими верхними этажами, сложенные из кирпича и дерева, стеснили и без того узкую улицу.

Георгий не без труда нашел жилище профессора. В нижнем этаже помещались лавки зеленщика и мясника. Рядом с лавками были железные ворота.

Войдя в ворота, он увидел стрельчатую арку, за ней широкую лестницу с пологими кирпичными ступенями. Георгий поднялся в просторный вестибюль, скупо освещенный масляной плошкой. Из-за двери доносились визгливые не то женские, не то детские голоса. Георгий постучал. В двери показался седой слуга и на вопрос Георгия, как пройти к пану Глоговскому, молча показал вверх на крутую деревянную лестницу.

Георгий поднялся еще выше и наконец вошел в светлую комнату, где вдоль стен на полках стояло множество книг. В простенках между полками висели карты земли и небесной сферы.

В глубине комнаты, за огромным столом, уставленным медными и стеклянными сосудами, Георгий увидел Глоговского, беседовавшего с незнакомым ему человеком.

Глоговский был в домашнем темном халате, напоминавшем монашескую сутану. Его седеющие волосы свободно падали на плечи. Собеседник, мужчина лет тридцати, в суконном кафтане чужеземного покроя и квадратном черном берете, по-видимому, был иностранец.

Георгий остановился в смущении. Глоговский увидел его.

– А, ты пришел! Прекрасно. Подойди же, Францишек.

Георгий подошел к столу.

– Вот, – обратился Глоговский к своему собеседнику, – юноша, достойный вашего внимания, коллега. Он прибыл к нам из далеких русских земель… Среди учеников моих не знаю более ревностного, чем он.

Гость внимательно поглядел на Георгия глубокими карими глазами. Юноша, смущенный похвалой Глоговского, опустил голову.

– Сегодня, – продолжал Глоговский, – он задал мне вопрос, какого я доселе не слыхал из уст схолара.

Он с удивительной точностью, слово в слово, повторил их утреннюю беседу. Гость молчал, продолжая пристально рассматривать Георгия.

– Мысль твоя разумна, – сказал он наконец (Георгия удивило его правильное польское произношение). – Изучая творения Аристотеля, не следует всецело полагаться на них. Ибо и сей греческий философ обо многих вещах судил неправильно, не обладая еще достаточным знанием их природы…

Георгий вдруг вспыхнул.

– Пусть простит меня уважаемый пан, не могу того допустить. Аристотеля я почитаю величайшим и ученейшим из мудрецов…

– Чтобы утверждать это, нужно самому много знать, – сказал незнакомец спокойным, немного глуховатым голосом.

– Знания мои ничтожны, – признался Георгий, сразу остыв, – но…

– Хорошо, что ты в этом признаешься. Величие древнего мыслителя не оспариваю. Но с тех пор люди открыли многие тайны природы, дотоле непонятные. Ведь ты сам говорил, что мысль не остается неподвижной…

– Так, – сказал Георгий тихо.

– Разве не учил Аристотель, что Земля является центром Вселенной и пребывает в неподвижности, а вокруг нее вращаются различные концентрические сферы: Солнце, Луна, пять планет… А между тем внимательные наблюдения и вычисления могут дать другое представление о мире.

– Чьи наблюдения? – спросил Георгий.

– Некоторых ученых, – уклончиво ответил незнакомец. – Однако, друг мой, – обратился он к Глоговскому, – наступает мое время… Прощайте.

Он вежливо поклонился Глоговскому, снова внимательно взглянул на Георгия, затем быстрым движением сжал его руку выше запястья и вышел.

– Не скажет ли мне пан профессор, – спросил Георгий Глоговского, когда незнакомец скрылся за дверью, – кто этот иноземец?

– Он не иноземец, – ответил Глоговский, – а поляк. Он учился в нашем университете, затем странствовал в чужих краях и теперь заехал к нам ненадолго. Это великий ученый, Францишек.

– Как его имя?

– Его зовут Николай Коперник.

Глоговский поднялся и подошел к Георгию.

– Хорошо, что ты пришел. Ты можешь бывать здесь так часто, как пожелаешь. В этой комнате я провожу большую часть дня, а нередко и ночи. Здесь высоко, и ко мне не доносятся ни голоса моих домашних, ни шум улицы. Я нарочно выстроил себе эту келью под самой крышей. Отсюда мне видны небо и далекий горизонт.

Он подвел юношу к окну. Уже стемнело, и за окном были видны силуэты куполов, кровель и башен. Темнела лента Вислы с возвышающимся на ее берегу знаменитым Вавелем, где на высоком холме застыли громады старинного собора и королевского замка.

Глядя в окно, Глоговский заговорил о вопросе, заданном Георгием сегодня на лекции. Он всесторонне разобрал его и высказал свои собственные мысли, пояснив Георгию, что не имеет возможности на кафедре излагать их с полной свободой.

Затем он сам стал задавать вопросы юноше, интересуясь его прошлым, его страной, народом и обычаями.

Георгий с радостью отвечал, и здесь впервые он доверил учителю свою затаенную мечту.

Георгий рассказал Глоговскому о своем желании посвятить жизнь печатанью книг на родном языке. Он говорил горячо, взволнованно, словно боясь, что эта давно вынашиваемая им идея вдруг не получит одобрения, окажется ложной.