Чтение онлайн

Теперь уже не узнать, окончился бы этот отчаянный план успехом или нет, потому что в тот момент, когда Геринг уже готовился схватить поводья ближайшей лошади, один из его солдат, нервничая, дернул за спусковой крючок своей винтовки, и она выстрелила. Лошадь встала на дыбы и отпрянула. Поднялась тревога, и тут уже ничего не оставалось делать, как бежать назад, хватать велосипеды и мчаться обратно вместе с летящими вдогонку французскими пулями. Решив не возвращаться с пустыми руками, Геринг атаковал по дороге другой французский аванпост, не ожидавший нападения с обратной стороны, и взял в плен четырех пуалю. [2] За этот подвиг лейтенант Геринг был упомянут в донесениях и похвален за проявленные смелость и инициативу.

Между тем он скоро узнал, что у войны есть и другая сторона, что это также и страдания, и грязь, и холод — и скука. Когда линия боев на их участке стабилизировалась, полк Принца Вильгельма завели в траншеи, и потянулись тягостные дни безвылазного сидения и неутоляемой жажды действий. Герингу повезло. Едва он попробовал окопной войны, как у него случился приступ ревматической лихорадки, и его отвезли в госпиталь во Фрейбург. Если бы этого не произошло, ему пришлось бы разделить со своими товарищами-офицерами весь ужас бойни на Марне, в которой был утерян шанс на быстрое окончание войны и после которой она стала принимать затяжной характер.

Как же Геринг, пехотный офицер, стал летчиком?

Когда он лежал во Фрейбурге и уже поправлялся, его навестил один человек, и этому визиту было суждено изменить весь ход его дальнейшей жизни.

Среди друзей Геринга, которые появились у него, пока он находился в Мюльхаузене, был молодой офицер, которого звали Бруно Лёрцер. Как оказалось, эта дружба продлилась потом почти целую жизнь, но вскоре после начала войны молодые люди расстались. Теперь во Фрейбурге они снова встретились, поскольку Лёрцер обучался здесь в летной школе как потенциальный пилот нарождающихся кайзеровских военно-воздушных сил. Геринг был рад вновь увидеть своего друга, но его охватила зависть. Он уже разочаровался в пехотной войне и подозревал, что отныне на Западном фронте не останется возможностей для проявления собственной инициативы. В новых же военно-воздушных силах…

Это был период, когда германские газеты были полны историй о безрассудных подвигах пилотов на Западном фронте. Молодой лейтенант Карл фон Хидессен стал национальным героем в сентябре 1914-го, когда германцы стояли у ворот Парижа, совершив несколько полетов над французской столицей с демонстрацией фигур высшего пилотажа на небольшой высоте на глазах у пораженных и охваченных яростью парижан. В своем последнем полете он несколько раз не спеша облетел Эйфелеву башню, игнорируя стоявших на ее площадках и осыпавших его градом пуль пулеметчиков, потом устремился вниз и рассеял стоявшую внизу огромную толпу, которая ударилась в панику после того, как он сбросил вниз принятый парижанами за бомбу мешок с песком с прикрепленным к нему посланием: «Сдавайтесь! Германцы уже у ваших ворот. Завтра мы вас захватим!»

Этот подвиг пришелся по душе Герингу, и тот факт, что германцы так и не вошли в Париж, нисколько его не умалял. А с ним сейчас был его друг Бруно, который в любой момент мог разделить с ним не менее захватывающие приключения. Он с завистью слушал Лёрцера, делившегося своими честолюбивыми планами и замыслами на самое ближайшее будущее, когда он получит «крылышки» боевого пилота, как вдруг разразился неудержимым смехом, после того как его друг неожиданно выдал:

— Скажу тебе по секрету, я подал заявление о вступлении в «Brieftauben Abteilung Ostend».

«Brieftauben Abteilung» означало «Отряд почтовых голубей», и Герингу показалось абсурдным научиться летать, чтобы потом провести всю войну, заведуя голубятней. Но его друг начал объяснять, что ВАО — это кодовое название секретного отряда отборных авиаторов и особых самолетов, который будет базироваться в Остенде, на территории оккупированной Бельгии, и готовиться к переброске в Кале на Ла-Манше, когда Париж и большая часть Франции будут заняты.

— А из Кале, — заключил Лёрцер, — мы начнем бомбить Англию!

Это была перспектива, обещавшая такие возможности для обретения славы, что Геринг сразу понял: он должен там быть. Он решил немедленно заняться переводом из части и, едва его друг вышел из палаты, составил письмо своему старшему командиру с просьбой разрешить ему просить место в летной школе во Фрейбурге. Когда прошли две недели, а ответа из полка все еще не было, Геринг, который уже оправился от болезни, получил необходимые бумаги у местного военного коменданта, заполнил и подписал бланк перевода. Он был уверен, что разрешение будет дано, но если он хотел присоединиться к Бруно Лёрцеру в Остенде, времени терять не стоило. Он уже приоделся соответствующим образом и начал летать в качестве наблюдателя в машине Лёрцера, когда пришел ответ из полка. В разрешении на перевод было категорически отказано, и ему приказывали явиться в часть немедленно после того, как врачи сочтут его здоровым.

Этого Герман Геринг совершенно не собирался делать. Он уже испытал наслаждение от поднебесного полета и нашел его даже более сильным, чем удовольствие от скалолазания, а теперь ему вновь приказывали вернуться на землю, в грязные окопы Западного фронта! Геринг никому, кроме Бруно Лёрцера, не сказал о депеше из полка и продолжал проводить все подходящие для полетов часы в воздухе вместе со своим другом, обучаясь особенностям работы, которую он для себя выбрал, — фотографа-наблюдателя. Обстоятельства были таковы: если он хочет вступить в бой в составе германских военно-воздушных сил, у него уже нет времени проходить курсы пилота.

Тем временем известие о его «самодеятельности» достигло его полка, и ему вновь было приказано незамедлительно прибыть в часть. Геринг никак не отреагировал на это распоряжение начальства. Его биографы, как правило, или умалчивают, или приуменьшают серьезность ситуации, в которой он тогда оказался. На самом же деле его положение было довольно опасным. Формально его могли судить за подделку переводных бумаг и дезертирство из части, причем последнее было вторым по важности преступлением, в котором мог быть обвинен офицер в военное время (первым было дезертирство под огнем). Под угрозой оказалась не только его карьера, но и сама свобода. Когда до него дошло известие от товарищей по полку, что полковник в ярости и требует военного трибунала для своего упорствующего в неподчинении офицера, Геринг, как никогда полный решимости вырваться из пехоты, послал телеграмму крестному. И снова фон Эпенштейн продемонстрировал свое доброе отношение к любимому крестному сыну. Он не только сделал лейтенанту Герингу медицинское свидетельство, объявляющее его непригодным для дальнейшей службы в окопах, но и осторожно воспользовался своим влиянием в придворных кругах, которое он там все еще имел. Возникло своего рода соревнование между военной полицией и военно-воздушными силами, кто его быстрее приберет. Военный суд назначил и уже начал предварительные слушания по его делу, когда Геринг узнал от крестного, что его усилия принесли плоды и теперь он будет отправлен на фронт вместе с Бруно Лёрцером в составе одной из авиационных частей.

То ли эта новость достигла суда и повлияла на него, то ли сыграла свою роль блестящая репутация Геринга и его популярность среди офицеров, — не ясно, но обвинения против него внезапно были сведены до минимума, а именно: до опоздания в часть, и он был приговорен к доставке в штаб и заключению в казармах сроком на двадцать один день. Но прежде чем приговор был приведен в исполнение, последовали приказы высшего начальства. Они пришли от самого кронпринца. Принц Фридрих Вильгельм, старший сын кайзера, был горячим сторонником использования нового воздушного боевого средства, и среди подчиненных ему частей находился полевой авиаотряд Пятой германской армии, содействовавшей в тот момент войскам, занимавшим позиции против Второй французской армии, которая обороняла Верден и его окрестности. Он запросил, чтобы лейтенанты Бруно Лёрцер и Герман Геринг были прикреплены к одному из передовых наблюдательных подразделений. Геринг потом говорил, что они увели самолет из Фрейбурга и летели на нем до самого своего нового полевого штаба, располагавшегося под Стене в Северной Франции, чтобы успеть уйти от чинов военной полиции, которые взяли бы его под стражу и отвезли обратно в штаб для отбывания наказания. Правдой это было или нет — неизвестно, но одно не вызывало сомнений: с пехотной службой он покончил навсегда!

Тут следует оговориться, что, оценивая характер молодого лейтенанта, было бы, конечно, совершенно несправедливо утверждать, что он изменил свое военное амплуа просто из страха умереть в траншейной мясорубке, которая уже начиналась на Западном фронте. Страх — во всяком случае страх физической опасности — был чувством, которому Герман Геринг редко поддавался, и определенно этого не случалось в те дни, когда ему был двадцать один год и он жаждал славы. Все дело было в совершенно невыносимом для него тошнотворном однообразии наземных боевых действий, с одной стороны, и, напротив, широких возможностях для проявления личной предприимчивости в воздухе — с другой. Он сам однажды объяснил: «Я чувствую, как оживаю, когда поднимаюсь в воздух, и становлюсь как в воду опушенным, когда нахожусь на земле; в небе я ощущаю себя маленьким богом».