Чтение онлайн

Геринг фыркнул.

— Не обращайте внимания на то, что немцы говорят теперь! — с явной досадой сказал он. — Это единственное, что меня сейчас совершенно не волнует. Я знаю, что они говорили тогда! Я помню, как народ приветствовал и восхвалял нас, когда все шло чудесно. Я знаю народ слишком хорошо.

Он провел еще один день, продолжая вместе с доктором Штамером работать над ответами по обвинению, и вечером у него было явно хорошее настроение. Разговор зашел о международном характере приближающегося суда и национальностях судей. В какой-то момент у него в глазах мелькнул озорной огонек, и он сказал Келли:

— Если у вас есть один немец — это прекрасный человек, если у вас есть два немца — они организуют какой-нибудь союз, а уж если появляется третий — они начинают войну. Если имеется один англичанин — это, как правило, чудак, двое англичан немедленно создают клуб, а трое образуют империю. Один итальянец — это всегда тенор, два итальянца образуют дуэт, а три означают отступление. Что же касается японцев, то один японец — это тайна, два японца — тоже тайна, ну а три японца, — он сделал паузу перед ударной фразой, — три японца — это тоже тайна! — и мощно затрясся от смеха над своей шуткой.

К этому времени Келли уже был пленен личностью рейхсмаршала и искренне восхищался его острым умом и отношением к ожидающему его неумолимому суду. Наконец он не смог больше сдерживаться и спросил Геринга, почему он всегда использовал свои способности для поддержки Гитлера, даже когда чувствовал, что он действует неправильно, почему никогда не противился даже самым диким его замыслам. Почему он и все остальные приверженцы Гитлера были такими малодушными «йес-мэнами» [26] ?

Геринг согласился, что он таким и был, но потом, скривившись, добавил:

— Пожалуйста, покажите мне сегодня хоть одного «ноумэна» в Германии, который бы не лежал в двух метрах под землей.

Позднее он сказал Гилберту:

— Что же касается процесса, то это специально организованное политическое представление, и я уже готов к тому, чем оно закончится. У меня нет сомнений, что пресса будет играть большую роль при вынесении решения, чем судьи. И я уверен, что, по крайней мере, русские и французские судьи уже получили для себя инструкции. Я могу ответить за все, что сделал, и не могу отвечать за то, чего я не совершал. Но судьями являются победители. Я знаю, что мне уготовано. Я уже написал сегодня свое прощальное письмо жене.

Вот в таком настроении он занял свое место на скамье в зале Нюрнбергского суда 20 ноября 1945 года, чтобы предстать там в роли главного военного преступника…

…Полковник Бертон Эндрюс, который уже целый год, с октября 1945-го, выполнял функции коменданта Нюрнбергского дворца правосудия, был настроен ни в коем случае не допустить, чтобы кто-нибудь из приговоренных военных преступников, которых он опекал, ушел от виселицы. Он принял различные меры предосторожности и теперь был убежден, что полностью исключил для них всякую возможность «улизнуть».

— Мы изъяли у заключенных все средства, — рассказывал он впоследствии, — убрали от них вообще все предметы, которыми, как считали, они могли лишить себя жизни или использовать для нападения. Из окон были вынуты стекла. Им было запрещено носить ремни и шнурки. На ночь у них забирали очки, чернильные ручки, часы со стеклами — вообще все, чем они могли причинить себе вред. Они находились под постоянным надзором, и все время, пока пребывали в камерах, за ними непрерывно наблюдали. Когда они уходили в зал суда, их камеры тщательно обыскивались. Еду им приносили люди, которые сами были заключенными в этой тюрьме и не имели контактов с внешним миром, за исключением почты, которая просматривалась. На суд они отправлялись в сопровождении охранников. Им не разрешалось разговаривать друг с другом, и они могли общаться только с моим тюремным персоналом, доктором, дантистом и капелланом. Их одежда выдавалась им на суд после того, как они проходили проверку. Их камеры периодически осматривались, кроме этого, время от времени производились неожиданные обыски, когда проверялись и камеры и заключенные сразу. Их тщательно осматривали, когда они мылись, что происходило дважды в неделю. Несколько раз обнаруживались предметы, которые считались запрещенными, — куски стекла, гвозди, проволока, веревка. Я всегда считал, что этих обысков достаточно и никто не сможет утаить ничего, что дало бы ему возможность покончить с жизнью.

Однако Герман Геринг решил, что он все равно убьет себя прежде, чем за ним придут, чтобы отвести на виселицу. Это будет его последний вызывающий жест и заключительное доказательство того, что он особая персона среди нацистов и с ним нельзя поступать, как с остальными.

7 октября 1946 года Эмма была уведомлена доктором Отто Штамером, связавшимся с ней по телефону, что ей разрешено последний раз увидеться с мужем в нюрнбергской тюрьме.

9 марта 1946 года Геринг узнал, что ее выпустили из тюрьмы Штраубинга, и эта весть явилась для него огромной психологической поддержкой. В предыдущий день началось слушание свидетелей его защиты, но он решительно отказался позволить Эмме приехать в Нюрнберг, чтобы свидетельствовать в его пользу. Он также попросил доктора Штамера сообщить и Томасу фон Кантцову, что он не разрешает ему прибыть для этой цели. (13 марта 1946 года Томас написал длинное письмо, в котором сообщал подробности предпринимавшихся Герингом усилий в целях спасения евреев и других жертв гестапо и предлагал свои услуги в качестве свидетеля.)

Свидетелями же его защиты на Нюрнбергском трибунале были его старые друзья и соратники, Карл Боденшатц, Пауль Кёрнер, Берндт фон Браухич и даже Эрхард Мильх (который после своего ареста союзниками подвергся в тюрьме избиениям и из недруга Геринга превратился в его яростного защитника, видимо, назло тюремщикам). Они выступали в течение нескольких дней с показаниями, что он действовал в интересах мира, достойно обходился со своими врагами и пытался помочь тем, кто оказывался арестованным или попадал в концентрационный лагерь. (Только один его близкий друг на протяжении почти всей жизни отсутствовал — к крайнему изумлению Геринга, Бруно Лёрцер отказался свидетельствовать в его пользу. Лёрцер командовал 2-м авиационным корпусом в первый период второй мировой войны, потом стал начальником управления личного состава люфтваффе, в феврале 1943 года был произведен в генерал — полковники, а в декабре 1944-го ушел в отставку.)

15 сентября 1946 года, когда обвиняемые томились в ожидании приговоров, было объявлено, что жены теперь могут их посещать ежедневно. С немалыми трудностями Эмма добралась из Сакдиллинга, под Нойхаузом, где теперь жила, до Нюрнберга, преодолев более сорока километров. Ей трудно приходилось последние несколько месяцев, вдобавок она страдала от жестоких болей в пояснице. Вместе с дочерью Эддой Эмма жила в деревянной хижине в лесу, без водопровода и с минимумом средств.

В гардеробе женщины, которая некогда была первой леди «третьего рейха», теперь имелось только одно платье, одна шляпка и пара старых туфель. Но Геринг, вновь увидев ее близкое лицо после семнадцати месяцев разлуки, на одежду не обратил никакого внимания. Они не могли прикоснуться друг к другу, так как были разделены проволочной сеткой, и Эмму смущало присутствие огромного роста военнослужащего американской военной полиции, стоявшего рядом с мужем. Но в последующие дни она привыкла и ей стало легче разговаривать.

Вынесение приговоров ожидалось 23 сентября, но потом было объявлено, что этот процесс откладывается на неделю. Эмма, которая остановилась в двух комнатах, выделенных ей доктором Штамером, договорилась, чтобы к ней из Сакдиллинга привезли Эдду. Когда она вошла в комнату для свиданий, держа за руку Эдду, Геринг впервые не выдержал и заплакал. Однако он почти сразу улыбнулся сквозь слезы, потому что первыми словами Эдды были:

— Папочка, когда ты вернешься домой, не снимай, пожалуйста, и в ванной свои медали — как про тебя люди говорят. Я еще никогда не видела их все покрытыми мыльной пеной. Они блямкают?

На следующий день Эмма пришла к Герингу вместе с его сестрой Паулой и под конец спросила мужа, не мог ли бы он написать рекомендательное письмо для своего слуги, Роберта Кроппа. Для того чтобы получить теперь работу, он должен был доказать, что никогда не был членом нацистской партии. Геринг выписал ему требуемый документ и, невесело усмехнувшись, заметил, что кое-кто и в его положении все еще может влиять на судьбы людей во внешнем мире.

Эмма всегда избегала заводить разговор о грядущем приговоре, но в этот день он сам упомянул, что скоро судьба их всех решится.