Чтение онлайн

Двадцать седьмого июня, после появления этого подложного рапорта, группенфюрер СС [125] Йозеф (Зепп) Дитрих явился с визитом к начальнику Генерального штаба рейхсвера фон Рейхенау и попросил у него автоматы и ружья, а также транспортные средства для поездки «на юг Германии» семисот человек из возглавляемого им подразделения «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» [126] .

Двадцать восьмого июня Гитлер и Геринг находились в Эссене: они присутствовали на свадьбе гауляйтера Тербовена. Там статс-секретарь Кёрнер передал им поступившую из Берлина информацию, говорившую о том, что штурмовики готовятся захватить столицу. Кроме того, они якобы арестовали одного иностранного дипломата, что было строжайше запрещено. Гитлер пришел в ярость, вернулся в гостиницу и вызвал к себе обергруппенфюрера СА Виктора Лутце [127] , и позже тот сделал в своем дневнике такую запись: «В номере отеля телефон звонил почти беспрерывно. Фюрер углубился в свои мысли, но было видно, что теперь ему придется действовать». Действительно, Гитлер крикнул своим спутникам: «Хватит, надоело, надо показать пример!» Геринг получил приказ вернуться в Берлин и быть готовым перейти к действиям с получением сигнала «Колибри». После чего фюрер позвонил Рёму, грубо накричал на него из-за задержанного дипломата, затем сообщил, что намерен лично прибыть в Бад-Висзее, чтобы выступить через день, в 11 часов, перед руководителями групп СА. Довольный Геринг вернулся в Берлин, где привел в боевую готовность личную полицию и специальное вооруженное формирование СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер»; потом он взял в свои руки полную власть в Пруссии и направил секретные инструкции командующему войсками СС в Силезии: по его сигналу тот должен был арестовать основных руководителей СА в этой провинции и занять их штаб-квартиру…

Гитлер, охваченный возбуждением, больше не мог сидеть на одном месте. Днем 29 июня он посетил рабочий лагерь в Вестфалии, потом отправился в Бад-Годесберг, куда вечером к нему приехал Пауль Кёрнер с последней информацией от Гиммлера и Геринга. Кёрнер сообщил, что командир штурмовиков Берлина Карл Эрнст вместо поездки в Бад-Висзее намеревается утром следующего дня отдать приказ о захвате главных государственных учреждений. «Это же путч!» – закричал Гитлер, даже не удосужившись проверить достоверность информации. Впрочем, несколько минут спустя он узнал, что 3000 подвыпивших штурмовиков проводят шумную демонстрацию на улицах Мюнхена… Фюрер обладал свойством внезапно прекращать колебаться и принимать неожиданные решения. И тогда он поступил точно так же [128] : приказав Зеппу Дитриху немедленно прибыть в Мюнхен с его людьми из «Лейбштандарт», Гитлер сел в «Юнкерс-52» в начале третьего ночи вместе с Лутце, Геббельсом, Брюкнером, Шаубом и имперским шефом прессы Отто Дитрихом. Зарождавшемуся дню, 30 июня 1934 года, предстояло стать датой массовой резни, получившей название «ночь длинных ножей» [129] .

В 4 часа утра самолет приземлился на аэродроме Обервизенфельд неподалеку от Мюнхена. Серым ветреным утром под моросившим дождем фюрера встречали представители НСДАП и армии; он вышел из самолета в черном кожаном пальто, с очень бледным лицом. Гитлер смотрел прямо перед собой и бормотал: «Сегодня самый мрачный день в моей жизни, но я поеду в Бад-Висзее и жестоко всех накажу». По прибытии в Мюнхен он выскочил из машины перед Министерством внутренних дел Баварии и вбежал в здание в сопровождении гауляйтера Вагнера [130] и небольшой свиты. Попавшихся на пути двух руководителей баварского СА, обергруппенфюрера Шейнгубера и группенфюрера Шмидта, находившийся на грани истерики Гитлер грубо оттолкнул, затем сорвал с них знаки отличия с криком: «Вы арестованы и будете расстреляны!» Около 6 часов утра фюрер, все еще кипевший от ярости, вышел из здания министерства и сел в машину. Поскольку люди из «Лейбштандарт» еще не прибыли, его сопровождали лишь девять телохранителей, а также Геббельс, Лутце, Брюкнер и Дитрих [131] . Но он все равно велел своему шоферу Эриху Кемпка немедленно ехать в Бад-Висзее.

Шестьдесят километров между Мюнхеном и Бад-Висзее были преодолены на большой скорости, и примерно в 6 часов 30 минут «мерседес» Гитлера и две машины сопровождения затормозили перед частным отелем, где остановились Рём и несколько его соратников. Никакой охраны снаружи не было, и Гитлер первым вошел в пустой холл. Пока его подручные занимали этажи, Гитлер постучал в дверь номера, который занимал Рём, и, услышав вопрос «Кто там?», ворвался внутрь с пистолетом в руке и крикнул своему пораженному старому другу: «Эрнст, ты арестован!» Вслед за этим прозвучали обвинения, потом последовал приказ немедленно одеться, и Гитлер стремительно вышел в коридор, так что Рём даже не успел ничего сказать. Там он начал барабанить в дверь номера напротив, где размещались обергруппенфюрер Хайнес и его шофер-любовник. Хайнес, проснувшись от шума и увидев перед собой Гитлера, Лутце и полицейского в штатском, вначале отказался одеваться, но Гитлер поставил его перед выбором: подчиниться или быть застреленным на месте. Менее чем за двадцать минут Рём, Хайнес, Бергман, Уль [132] , граф фон Шпрети-Вальбах, два адъютанта, четыре молодых человека, о наклонностях которых догадаться было несложно, и десять охранников, которые до того крепко спали, были заперты в прачечной в подвале.

Ситуация могла осложниться, когда перед отелем остановился грузовик с четырьмя десятками вооруженных охранников штаб-квартиры Рёма: в этот момент могло вспыхнуть вооруженное столкновение, но Гитлер отдал им приказ вернуться в Мюнхен, и они подчинились. После этого фюрер и его подручные посадили арестованных в конфискованный для этого случая автобус и направились в Мюнхен вдоль южного берега озера Тегернзее [133] . К 9 часам 30 минутам группа машин добралась до «Коричневого дома», охранявшегося армией и эсэсовцами, которые к тому времени арестовали главных офицеров СА, направлявшихся в Бад-Висзее. Остальных арестовали сразу же при выходе из вагонов поезда. Рёма и его ближайших помощников быстро переправили в тюрьму Штадельхейм, где уже находились арестованные ранее штурмовики. Тем временем Гитлер приказал Геббельсу позвонить Герингу и передать ему сигнал «Колибри»…

Из своего дворца на Лейпцигерплац Геринг, ждавший сигнала вместе с Гиммлером и начальником Генштаба фон Рейхенау, немедленно дал команду начать выполнение давно разработанного плана. Находившиеся в казармах бывшей кадетской школы в Лихтерфельде специальные подразделения земельной полиции на грузовиках и в сопровождении мотоциклистов кружными путями въехали в Берлин и окружили штаб-квартиру штурмовых отрядов СА на Вильгельмштрассе. За несколько минут до этого генерал Боденшац срочно вызвал Франца фон Папена, который был в натянутых отношениях с нацистами после своей речи в Марбурге [134] , в резиденцию Геринга. Проходя по саду возле Министерства авиации, вице-канцлер поразился тому, что дворец превращен в крепость. «Весь район кишел вооруженными автоматами эсэсовцами, – вспоминал он. – Геринг находился в своем кабинете вместе с Гиммлером. Он сказал мне, что Гитлеру пришлось вылететь в Мюнхен, чтобы сорвать подготовленное Рёмом восстание, а ему были даны все полномочия для предотвращения мятежа в столице. Я тут же возразил, что в отсутствие канцлера всю полноту власти должен осуществлять я как вице-канцлер. Геринг сказал, что об этом не может быть и речи. […] Тогда я сказал, что необходимо сообщить обо всем президенту, ввести в стране чрезвычайное положение и подключить рейхсвер к наведению порядка. Но Геринг отказался и от этого, заявив: не стоит беспокоить Гинденбурга, так как с помощью СС он, Геринг, держит ситуацию под контролем. Мы начали спорить, но Геринг прекратил разговор, попросив меня вернуться домой и не выходить никуда, не предупредив его: от этого якобы зависела моя личная безопасность. Я ответил, что сам могу обеспечить свою безопасность и что отказываюсь исполнять то, что весьма напоминает арест».

В ходе этого разговора личный секретарь фон Папена услышал, как Гиммлер, понизив голос, произнес в телефонную трубку: «Теперь можете начинать!» Позже он понял: фон Папена специально выманили из дворца вице-канцлера для того, чтобы молодчики Геринга и Гиммлера смогли спокойно занять здание. Что они незамедлительно и сделали, убив мимоходом руководителя пресс-службы Герберта фон Бозе и арестовав всех секретарей. А тем временем в резиденции Геринга переговоры завершились, фон Папен позже написал: «В конечном счете Геринг, получавший поток сообщений, чуть ли не выставил меня за дверь. […] Мы с секретарем поехали на машине к дворцу вице-канцлера на Фоссштрассе, чтобы я смог забрать оттуда свои дела. Но здание было занято людьми Гиммлера, а охранник с автоматом не разрешил мне войти. Один из служащих сумел передать мне, что Бозе убит, после чего его от меня отогнали, а мне приказали вернуться в машину. К нам подошли эсэсовец и член тайной полиции Геринга, попытавшиеся арестовать моего секретаря. Напряжение возросло до такой степени, что в нас едва не начали стрелять. Это было знаком царившего там смятения. Во всем этом принимали участие две группы: одной командовал Геринг, другая исполняла приказы Гиммлера».

Точно так и было: сообщники действовали заодно, но, поскольку преследовали разные интересы, счеты сводили по-разному. Впрочем, фон Папену просто повезло: когда он вернулся домой, его спасло от подручных Гиммлера, получивших приказ его убить, только то, что Геринг приказал своим людям защищать вице-канцлера. Это означало лишь то, что премьер-министр Пруссии Герман Геринг, более рассудительный человек, чем шеф гестапо, считал, что убийство – это искусство, которое требует тишины. К тому же Гинденбург никогда бы не простил нацистам убийства своего любимца Франца фон Папена. А ведь старый фельдмаршал все еще оставался верховным главнокомандующим рейхсвера… Существовали, впрочем, и другие противоречия: Гиммлер и Гейдрих хотели воспользоваться случаем для физического устранения Дильса, но Геринг воспротивился этому. Таким образом, первый исполнитель грязной работы гестапо лишь чудом уцелел в этой бойне, а Геринг тайно назначил его исполнительным президентом Кёльна, и по строжайшему приказу патрона Дильс постарался сделать так, чтобы о нем забыли.

А тем временем специальные отряды земельной полиции захватили штаб-квартиру штурмовиков и обезоружили всех, кто там находился. Геринг, покинув на некоторое время свой кабинет, явился туда, чтобы на месте определить, кого следует расстрелять немедленно, а кого допросить. Позже он рассказывал: «Я спросил у капитана СА: “Есть ли у вас оружие?” – “Никак нет, господин начальник полиции, – ответил мне этот мерзавец. – Никакого оружия, кроме пистолета, на ношение которого вы выдали мне разрешение…” И тогда я обнаружил в подвале целый арсенал, там оружия было больше, чем у всей прусской полиции! Говорю же, они могли устроить настоящий фейерверк! В этом случае оставалось только одно: расстрелять!»

Тот день был отмечен множеством расстрелов в Пруссии, в Померании, в Силезии, везде. Причем лишились жизни множество людей, не имевших отношения к СА, в частности: бывший канцлер фон Шлейхер (эсэсовцы, переодетые в гражданскую одежду, подъехали к его вилле на окраине Берлина, ворвались в дом и открыли стрельбу по Шлейхеру и его жене, которые в это время завтракали); генерал фон Бредов, единомышленник и ближайший помощник фон Шлейхера, исполнявший в его кабинете обязанности министра обороны; адвокат Эдгар Юнг, сотрудник фон Папена и истинный автор Марбургской речи; Эрих Клаузенер, бывший начальник отдела полиции прусского Министерства внутренних дел, уволенный со своего поста в феврале 1933 года; Фриц Герлих, католический публицист и историк, некогда судившийся с Герингом… И разумеется, были убиты все сподвижники Рёма, Эрнста и Хайнеса: Герт, Сандер, Бойлвиц, Мореншильд, Киршбаум и десятки других, переправленных в концлагерь близ Лихтерфельде и там казненных. В Министерстве внутренних дел, как, впрочем, и везде, никто не чувствовал себя в безопасности, даже генерал Далюге, начальник отдела полиции Имперского министерства внутренних дел и руководитель прусской полиции! Его подчиненный Ханс Бернд Гизевиус так описал атмосферу того ужасного утра: «Что же на самом деле происходило? Казалось, что продолжались поиски Грегора Штрассера, если судить по драматическому призыву о помощи, направленному Далюге одним из товарищей по партии. Вероятно, Рём, Шлейхер и Штрассер затевали весьма опасный путч. Из полиции стали поступать многочисленные телеграммы. Почти все значимые лидеры СА были арестованы или находились под угрозой ареста. Предателей, несомненно, было очень много. Но сколько же точно? Кто был охотником, а кто дичью? Мы решили узнать все точнее. Для этого я предложил отправиться во дворец Геринга, где надеялся увидеть Небе [135] . Уж он-то должен был сказать, что происходит на самом деле. Меня на это толкала мысль, что лучше находиться там, чем в кабинете или дома. Посему я предпочел держаться поближе к Далюге, полагая, что уж в пасти волка, то есть во дворце Геринга, меня точно не арестуют. Мы вдвоем прошли двести – триста метров, отделявших министерство от Лейпцигерплац, так и не заметив ничего необычного. […] Люди спокойно шли по улицам. Однако мундиров СС видно не было. И только дойдя до Лейпцигерплац, мы поняли, что дело серьезное. Там мы увидели много полицейских и группы людей. Мы прошли по маленькому проходу, выводившему к дворцу Геринга. Слава богу, это здание не было видно с улицы, потому что как только мы вышли из-за угла, со всех крыш, из всех амбразур и со всех балконов на нас нацелились дула автоматов. Двор кишел полицейскими, если бы не серьезность ситуация, этот контраст со спокойным Берлином мог бы нас позабавить. Пока я проходил вслед за Далюге через заграждения и поднимался по ступеням в большой холл для приемов, горло мое внезапно сдавил страх. Я судорожно вдохнул воздух, полнившийся ненавистью, нервозностью, напряженностью, предчувствием гражданской войны, а главное, запахом крови, большой крови. На лице всех присутствующих, начиная с часовых, отражался ужас. Из стороны в сторону нервно сновали адъютанты. Посыльные, сжимавшие в руках толстые папки с секретными бумагами, пробегали с важным выражением на лице. Ожидавшие чего-то люди с тревогой расспрашивали друг друга. Все говорили вполголоса. Шептали что-то друг другу на ухо. К счастью, я тут же увидел Небе. Мы переглянулись по-своему, как давно практиковали, и поприветствовали друг друга. Мы затянули с рукопожатием несколько дольше обычного, потому что не знали, что следует сказать или о чем спросить в первую очередь. В конце концов я просто спросил, чем он занимался вчера. “Ничем особенным, – ответил Небе. И добавил: – Мне сообщили, что на Геринга готовилось покушение, так что я должен всюду его сопровождать. Он с женой прошелся по разным магазинам. Но мне пришлось ночевать во дворце. А сегодня утром…” Небе многозначительно посмотрел на меня. Последовала довольно продолжительная пауза. […] Он принял равнодушный вид. В такой момент и среди такого окружения главным было не показывать своего волнения, а уж тем более испуга. Мы из осторожности отошли в укромный уголок поблизости. В паре шагов от нас в кресле сидел, опустив голову, какой-то группенфюрер СА, зубы у него стучали. Небе пояснил, что ему пришлось его арестовать несколько минут назад. Несчастного вызвали по телефону, сразу же по его прибытии Геринг обозвал его грязной гомосексуальной свиньей и заявил, что его надо расстрелять. Чуть поодаль сидел на корточках еще один бедолага, обергруппенфюрер СА Каше: его схватили на улице и предусмотрительно привели сюда. Он выглядел так, словно считал секунды, которые ему оставалось прожить. […] Вид этого человеческого отчаяния вернул нас к сути дела. Небе дал мне понять, что с утра ситуация сильно осложнилась. В лагере близ Лихтерфельде не прекращаются расстрелы. Он шепотом произнес много фамилий, которых я даже не слышал. Я запомнил только имена группенфюреров СА фон Деттена и фон Фалькенхаузена, префекта полиции города Глейвиц Рамсхорна, префекта полиции Магдебурга, имена штандартенфюрера Бельдинга и адвоката Фосса. И это были лишь несколько кандидатов на расстрел. […] Нас глубоко огорчила фамилия Герта, награжденного на фронте орденом “За заслуги” [136] . Нам с Небе казалось отвратительным, как убивали этих “важных преступников”. Честно говоря, в тот момент мы не могли прийти в себя. И лишь машинально запоминали факты, поскольку больше всего думали о том, сумеем ли сами выйти живыми и невредимыми из этого бедлама. […] Мы ободрили друг друга, думая при этом молча о ружейных залпах, которые раздавались в Лихтерфельде. Мы находились совсем рядом с кабинетом Геринга, где заседала комиссия по расстрелам. В кабинет постоянно забегали посыльные из гестапо, принося маленькие белые карточки. Дверь оставалась приоткрытой, и мы могли видеть Геринга, Гиммлера, Гейдриха и маленького Пили Кёрнера, статс-секретаря прусского правительства Геринга. Казалось, что совещание проходит очень бурно. Временами из кабинета доносились слова “Вон!”, “Ах!”, “Стреляйте!” или звучал просто грубый смех. Во всяком случае, мне показалось, что у них было очень хорошее настроение. Геринг буквально светился от удовольствия. Чувствовалось, что он в своей стихии. Он мерил кабинет большими шагами. Это было незабываемое зрелище: растрепавшиеся волосы, белая рубашка и серо-голубые военные брюки на толстом теле, черные сапоги с высокими голенищами, которые закрывают колени. Он напомнил мне Кота в сапогах или какого-то другого экстравагантного персонажа сказок».

Ту же самую картину наблюдал из приемной заместитель статс-секретаря Министерства авиации генерал Эрхард Мильх, которого вызвали во дворец Геринга поздним утром. «Гиммлер медленно зачитывал фамилии по списку, – вспоминал он. – После каждой фамилии Геринг и фон Райхенау кивали или отрицательно качали головой. Если все соглашались, Гиммлер диктовал Кёрнеру фамилию и сухо прибавлял: “Подтверждено!” В какой-то момент один из троих произнес фамилию, которая явно не значилась в списке. Это было имя супруги некоего дипломата, сильно раздражавшей руководителей партии крайним усердием в покровительстве делу национал-социализма [137] . Все нервно рассмеялись. Время от времени Пауль Кёрнер выходил со списком фамилий, которые были видны, и передавал его другим людям. Те по телефону давали указания своим доверенным лицам на местах.