Чтение онлайн

Однако в этом плане имелись некоторые неточности. С одной стороны, цифры могли быть ошибочными: готовившееся к нападению на Англию люфтваффе потеряло в ходе французской кампании 1239 машин [352] , а остальные были серьезно изношены. За семь недель после подписания перемирия немецкая авиация не смогла восполнить потери, тем более что ее тут же бросили в битву за Ла-Манш. Во время одного из совещаний руководства люфтваффе в Гааге генерал Остеркамп [353] , командир 51-й истребительной эскадры, с ужасом понял, что одетый в белый парадный мундир главнокомандующий даже не знает, сколько боеспособных бомбардировщиков оставалось в районе Ла-Манша. «Я с удивлением услышал, – вспоминал Остеркамп, – что два воздушных флота могли выставить вместе более семисот боеспособных бомбардировщиков» [354] . Да и сам Геринг казался искренне и глубоко изумленным. Он стал оглядываться вокруг, словно ища поддержки, и медленно проговорил: «И это – вся моя авиация?..»

Помимо износа техники остро стоял вопрос усталости летного состава, воевавшего уже три месяца без перерыва. В ходе французской кампании немецкая авиация понесла значительные людские потери: около 1000 летчиков попали в плен, и большинство из них, несмотря на то, что получили свободу после подписания перемирия, не могли принять участие в предстоявших боях. Кроме того, немецким самолетам теперь приходилось взлетать с французских, бельгийских и голландских аэродромов, которые само же люфтваффе совсем недавно нещадно бомбило в течение пяти недель. К тому же оценка люфтваффе численности британской авиации, достаточно точная на период эвакуации союзников из Дюнкерка, теперь не соответствовала реальному положению дел: за минувшие с того момента два месяца цифры значительно изменились, так как под руководством лорда Биверброка, нового министра авиационной промышленности, число производимых «спитфайров» и «харрикейнов» практически удвоилось, и теперь Королевские ВВС имели в своем составе 710 боевых самолетов и 293 резервные машины [355] , что приближалось к числу немецких истребителей. Начиная же с августа британцы производили каждый месяц 470 истребителей, а немцы – всего 178 машин.

Было и еще кое-что: несмотря не предупреждения техников, Геринг решил, что люфтваффе превосходит противника количественно. Это произошло из-за того, что доклады его разведслужбы, как всегда, страдали оптимизмом: истребитель новой модификации – Ме-109Ф – несомненно имел прекрасные летные характеристики, но на вооружение эскадрилий он должен был поступить не раньше чем через несколько месяцев. Истребители Ме-109Е, вооруженные двумя 20-миллиметровыми пушками, представляли собой, конечно, грозную силу, но их было крайне мало, а остальные немецкие самолеты имели на вооружении по четыре пулемета. А им приходилось противостоять «спитфайрам», вооруженным восемью пулеметами, что давало английским истребителям двойное огневое превосходство. Кроме того, радиуса действия одномоторного Ме-109, составлявшего 620 км, было явно недостаточно, а двухмоторный Ме-110, хотя он и имел гораздо больший радиус действия (1100 км), был слишком тяжел и слишком неповоротлив, чтобы называться хорошим истребителем. Что касается бомбардировщиков, Хе-111 имел невысокую скорость (410 км/ч), а «Дорнье-17» – небольшую бомбовую нагрузку [356] . Оба эти самолета, оснащенные ненадежными прицелами, к тому же были весьма уязвимы против атаки с задней верхней полусферы. Совсем новый бомбардировщик Ю-88 имел хорошую скорость и приличный радиус действия для среднего бомбардировщика, но он только-только прошел летные испытания, объем и длительность которых пришлось сильно сократить. Грозный пикирующий бомбардировщик Ю-87 («Штука»), сеявший ужас и разрушения от Варшавы до Седана, включая Насмус, не смог противостоять над Дюнкерком «спитфайрам» и «харрикейнам», но Геринг не сделал из этого надлежащих выводов. В более общем плане, при создании люфтваффе в 1936 году предполагалось, что они будут выполнять краткосрочные задания, поддерживать сухопутные войска, а вовсе не вести продолжительные боевые действия, при которых требуется действовать, преодолевая большие расстояния, хотя на это указывал Вефер. И наконец, главное: равнодушное отношение Геринга к технической стороне привело его к роковой недооценке неудобств, связанных с отсутствием системы радиоуправления боевыми действиями летчиков с земли, что сделало невозможным передачу любого нового приказа пилотам после того, как они поднимали в воздух самолеты. Он не понял также всех выгод, которые давала британцам сеть обеспечивавших обнаружение самолетов на малой высоте радаров, которая покрыла всю Великобританию до самых восточных границ, на юге и юго-западе страны. А также сети радаров для обнаружения высотных воздушных целей, дальность действия которых захватывала побережья Франции, Бельгии и Голландии [357] . И разумеется, он даже не подозревал о том, что англичанам удалось еще до войны раскрыть секрет немецкой шифровальной машины «Энигма» и на ее основе создать дешифровальную машину «Ультра», которая обеспечивала прочтение всех передаваемых по радио шифрограмм гитлеровского верховного командования и приказов других командных инстанций немцев…

На самом же деле вовсе не рейхсмаршал руководил массированным воздушным нападением. Он ограничился лишь передачей распоряжений Гитлера, несколькими указаниями общего плана, внезапными инспекционными посещениями штабов 2-го и 3-го воздушных флотов, неудачными вмешательствами в ход операции, вымещением злости на метеорологах, продолжительными беседами с летчиками перед объективами камер и созерцанием белых скал Дувра в подзорную трубу, установленную на мысе Гри-Не. Его личный фотограф, следовавший за ним тенью, позже сказал: «Мои наблюдения позволили мне сделать по крайней мере один вывод: если Англии суждено проиграть, то этот прильнувший к окуляру человек, чей массивный силуэт застыл у подзорной трубы, окажется совсем ни при чем. У него была своя жизнь». То же самое касалось и его давнего приятеля, генерала Бруно Лёрцера, командира авиационного корпуса, который не покидал свой замок в Генте. Он время от времени передавал подчиненным указания Министерства авиации, а заботился прежде всего о добром обеде. В приближавшейся решительной схватке вся серьезная работа легла на плечи Кессельринга, Шперле и Штумпфа, которым при необходимости помогали Мильх и Ешоннек…

Операция началась 13 августа 1940 года шестью массированными налетами 485 бомбардировщиков, которых сопровождали тысячи истребителей Ме-109 и Ме-110. Первыми целями стали аэродромы, радиолокационные станции на южном побережье и корабли в устье Темзы. Из шести атакованных радиолокационных станций пять были повреждены и только одну, в Вентноре на острове Уайт, люфтваффе уничтожило. Два аэродрома передового базирования Истребительного командования Королевских ВВС в графстве Кент были повреждены, но англичане привели их в порядок в течение суток. В «День орла» выдалась плохая погода, и это не позволило немцам сбросить бомбы на намеченные цели [358] . В ходе первого налета они потеряли 31 самолет, тогда как потери англичан составили 22 машины. На следующий день, 14 августа, люфтваффе осуществляло налеты по двум направлениям: 2-й воздушный флот бомбил графство Кент и устье Темзы; 3-й воздушный флот атаковал аэродромы в графствах Гэмпшир, Дорсет и Уилтшир, а ночью нанес бомбовый удар по заводу по сборке «спитфайров» близ Бирмингема. В итоге 45 немецких самолетов были сбиты [359] . Но наиболее массированное авиационное нападение Шперле, Кессельринг и Штумпф предприняли 15 августа. Три воздушных флота осуществили семь скоординированных налетов на все побережье острова, от графства Нортумберленд до Дорсета. Утром 40 пикирующих бомбардировщиков «Штука» под прикрытием истребителей атаковали аэродромы близ Лимпна и Хокинджа в графстве Кент. В полдень шестьдесят пять Хе-111 и семьдесят шесть Ю-88, прилетевшие из Норвегии и Дании, под прикрытием истребителей Ме-110 разбомбили несколько аэродромов на побережье графства Нортумберленд и уничтожили двенадцать бомбардировщиков на земле. В 14 часов 30 минут новая эскадра, прилетевшая из Бельгии, совершила нападение на аэродром в Мартлешаме севернее устья Темзы, а самолеты второй волны сбросили бомбы на базы истребителей в Хокиндже и в Истчёрче, а также на авиационные заводы Рочестера. В начале шестого вечера 80 бомбардировщиков из Нормандии вначале ударили по порту Портленда, а затем атаковали штаб обороны района и аэродромы в Миддл Уоллоп и Ворти Даун. И наконец, в 18 часов 30 минут шестьдесят Хе-111, базировавшихся в районе Па-де-Кале, снова атаковали графство Кент и разбомбили авиабазу в Уэст-Мейлинге, а также аэродром и авиазаводы в Кройдоне. В тот день англичанам был нанесен значительный ущерб, но английские истребители постоянно атаковали боевые порядки вражеских бомбардировщиков и часто вынуждали их отворачивать в сторону от целей, например таких, как Кинли и Биджин Хилл. Некоторые немецкие эскадрильи англичане перехватывали еще до того, как те успевали приблизиться к английским берегам. Немецкие самолеты Ме-110 и «Штука» оказались весьма уязвимы к атакам английских «спитфайров» и «харрикейнов». В тот день, 15 августа, считающийся кульминационным моментом «Битвы за Англию», люфтваффе потеряло 55 самолетов, тогда как Королевские ВВС – 34 истребителя.

Это немцев нисколько не смутило, и на следующий день, 16 августа, они снова атаковали аэродромы на юге Англии. Люфтваффе удалось разрушить командный пункт авиабазы Тангмер, но из-за тумана немцы потеряли 45 самолетов, уничтожив при атаке 41 английский самолет в воздухе и на земле. На следующий день налеты были отменены из-за плохой погоды, но 18 августа люфтваффе возобновило наступление, нанося сосредоточенные удары по аэродромам в графствах Кент, Суррей и Сассекс. Авиабаза Кинли и командный пункт авиабазы Биджин Хилл были серьезно повреждены, но немецкие пикирующие бомбардировщики разошлись со своими истребителями прикрытия, и люфтваффе потеряло 71 самолет [360] .

Карта 11

«Битва за Англию», лето 1940 г.

В последующие дни плохая погода опять заставила немцев сократить число боевых вылетов, а Геринг с командующими воздушными флотами подвел итоги семи дней операции. Признав, что люфтваффе понесло серьезные потери, рейхсмаршал, как всегда, стал искать козла отпущения, и он очень удивился, что Королевские ВВС не ослабели, несмотря на большое количество потерянных истребителей и ущерб, который немцы нанесли их аэродромам и авиационным заводам. На деле это объяснялось не соответствующими действительности победными реляциями, а также слабостью немецкой разведывательной авиации. Третью причину очень точно сформулировал немецкий летчик-ас Адольф Галланд. Он вспоминал: «Помимо того что только по чистой случайности эскадрилья, которую следовало уничтожить, оказывалась на земле при бомбардировке ее аэродрома, количество сброшенных на каждую цель бомб было явно недостаточным. Взлетно-посадочные полосы и здания в большинстве случаев получали лишь легкие повреждения, которые можно было легко восстановить за одну ночь. Но в Главном штабе люфтваффе одной рукой держали доклад о выполнении задания эскадрой бомбардировщиков или “Штук”, а другая рука с жирным красным карандашом попросту вычеркивала вражескую эскадрилью из списка действующих. Она больше не существовала – во всяком случае, на бумаге. Поскольку доклады о победах истребителей тоже были преувеличены, в один прекрасный день случилось так, что, по расчетам Берлина, в небе не должно было больше появиться ни одного британского истребителя».

Если итог нанесенного британцам урона был спорным, то потери немецкой авиации подсчитать оказалось несложно: всего люфтваффе потеряло 363 самолета с экипажами (убитыми или взятыми в плен) [361] . Это было очень много для одной недели, но причины таких потерь доставляли еще большее беспокойство. Пикирующие бомбардировщики «Штука» из-за низкой скорости и слабого вооружения становились легкой добычей британских истребителей. Истребители Ме-110 были слишком тяжелыми и плохо маневрировали, из-за чего оказывались столь же уязвимыми, как и бомбардировщики, которые им следовало защищать. Слишком рано вышедшие с заводов, Ю-88 имели много серьезных технических дефектов, с трудом взлетали ночью, а их двигатели часто загорались во время полета. Истребители Ме-109, несмотря на великолепные летные качества, имели малый радиус действия [362] и были вынуждены сопровождать бомбардировщики, летавшие на малой скорости и на низкой высоте [363] , а это лишало их главных козырей – скорости и маневренности. Наконец, катастрофическим оказалось то, что радиостанции истребителей и бомбардировщиков работали на разных радиочастотах, что не давало возможности летчикам взаимодействовать в полете [364] . А неточности авиационной разведки приводили к тому, что бомбардировкам подвергались второстепенные аэродромы.

Но еще больше штаб рейхсмаршала Геринга волновали три других вопроса. Во-первых, большинство авиационных заводов и баз Королевских ВВС располагались в центральных, северных и северо-восточных районах Британских островов и были в основном недоступны для самолетов люфтваффе, имевших весьма ограниченный радиус действия. Во-вторых, британские истребители обнаруживали нападавших противников с большой точностью и имели возможность действовать на упреждение, благодаря тому что южная и северо-восточная части Англии были оснащены сетью радаров, важность которых немцы начали понимать слишком поздно. Они принялись бомбить радиолокационные станции, легко распознавая их по характерным антеннам, но при этом теряли столько самолетов «Штука», что после первых дней битвы атаковали радары все реже. И в-третьих, вскоре стало ясно, что немецкая авиационная промышленность не в состоянии возместить понесенные потери: она производила 178 истребителей в месяц, тогда как за одну неделю британцы сбили 217 немецких самолетов…

Все это лишь эпизодически занимало рейхсмаршала, который стал чаще наведываться в штабы воздушных флотов и встречаться с летчиками-истребителями. А это только вносило сумятицу в работу штабов и выбивало из колеи пилотов. «Геринг, – вспоминал Адольф Галланд, – не желал понять, что его люфтваффе, этот сверкающий и до той поры победоносный меч, мог затупиться и раскрошиться в его руках. Он полагал, что авиации не хватало боевитости и веры в победу. Своим личным вмешательством он хотел внушить нам веру в себя. Но, по моему мнению, делал это крайне неуклюже. Он осыпал истребительную авиацию упреками. […] Вопрос сопровождения бомбардировщиков поднимался в энный раз […], и Геринг потребовал, чтобы мы действовали как можно ближе к бомбардировщикам. “Бомбардировщики, – сказал он, – намного важнее, чем наш список воздушных побед”. Я попытался объяснить ему, что Ме-109 был прекрасным истребителем для воздушных атак, но при ведении оборонительных действий терял свои преимущества перед “спитфайрами”, самолетами менее скоростными, но более маневренными. Но он ничего не желал слышать, а только высказал нам много неприятных слов. В конце, немного смягчившись, он поинтересовался, в чем нуждались наши эскадры. Мёльдер [365] попросил его оснастить Ме-109 более мощным двигателем. Геринг пообещал. “А что скажете вы?” – обратился он ко мне. Я без раздумий ответил: “Хотелось бы, чтобы моя эскадра была оснащена «спитфайрами»!” […] Такая наглость поразила Геринга. Он ушел, что-то ворча».

Летчики, как и маршалы, могли отметить, что Геринга почти не интересовали технические вопросы. Например, процесс доработки Ю-88 его совсем не заботил. Они также заметили, что рейхсмаршал, который был капитаном во время Первой мировой войны, предпочитал скорее жить своими воспоминаниями, а не знакомиться с реалиями современного воздушного боя. Он, например, посоветовал летчикам-истребителям не впадать в панику, когда они слышат за спиной шум мотора «спитфайра». Один командир эскадрильи, узнав об этом, воскликнул: «Черт побери, какое невежество! В кабине самолета я не слышу даже звуков выстрелов собственных пулеметов!» И потом, все знали, что рейхсмаршал упорно преуменьшал потери люфтваффе, требуя при этом, чтобы потери Королевских ВВС преувеличивались. Наконец, оказавшийся под крылом Канариса в абвере Ханс Бернд Гизевиус стал свидетелем этого. «Руководство люфтваффе отчаянно старалось преувеличить свои успехи, – вспоминал он, – по крайней мере на бумаге. Каждое утро в абвере разгорался спор, когда представитель Министерства авиации приносил свои победные реляции, которые Канарис холодно сравнивал с данными его разведслужбы. […] Спор шел о точном количестве самолетов, сбитых нашими летчиками. Каждое утро сообщалось о количестве остававшихся в строю английских самолетов: 200, 150, 80, 50 и 20…» Летчиков больше всего угнетало незнание реальных результатов их действий. Маршал Кессельринг позже написал: «Мои разговоры с Герингом и с руководителями операции “Морской лев”, представлявшими сухопутные войска и морской флот, в моем полевом КП больше походили на неформальные беседы. […] Я даже не знал о связи между нашими налетами на Англию и планом вторжения».