Чтение онлайн

Офицеры американской разведки, разумеется, поинтересовались происхождением и судьбой художественной коллекции Геринга, и он дал им вполне убедительные ответы. Он сказал, что все предметы искусства — картины, гобелены и прочее — куплены им за деньги. Если среди них и есть вещи, взятые из музеев или принадлежавшие евреям, то это не может быть поставлено ему в вину, потому что они все были приобретены на аукционах, и он готов их вернуть в случае предъявления обоснованных претензий. По его словам, вся его коллекция находится в Берхтесгаде-не, в вагонах, которые так и остались неразгруженными, когда его арестовали эсэсовцы 23 апреля. «Ну, может быть, какая-то часть застряла в Берлине, — сказал он, — но она наверняка попала в руки русских! Впрочем, за подробной информацией можно обратиться к моему консультанту доктору Хоферу, который хранит всю документацию».

Американцы бросились проверять полученные сведения, и, действительно, всё нашли — кроме тех вещей, которые, как им было сказано, «остались в Берлине». В вагонах были обнаружены даже ящики с шампанским, и американцы на радостях устроили вечеринку в офицерской столовой, на которую пригласили и Геринга.

21 мая, по окончании допросов, Герингу сказали, что он будет отправлен в Люксембург, в город Мондорф, где его будут содержать под стражей вместе с другими высокопоставленными деятелями нацистского государства и вермахта. Кропп тоже летел с ним. Когда Геринга привезли на аэродром и показали самолет, на котором он должен был лететь в качестве пассажира, — допотопный четырехместный «собачий ящик» (как его презрительно называли служащие аэродрома), Геринг сказал, что он, как бывший летчик-истребитель, знает, что эта машина ненадежна и что он отказывается на ней лететь. (Возможно, что он был прав, потому что он весил тогда 127 килограммов.) Только после того, как офицер сопровождения, полковник американской армии, почтительно назвал его «господином рейхсмаршалом» и заверил, что ручается за безопасность перелета, Геринг согласился сесть в самолет. На прощание он отдал военное приветствие роте американских солдат, выстроенных на поле и с интересом наблюдавших за сценой его проводов, но никто ему не ответил, и после этого случая уже никто и никогда не обращался к нему со словами «господин рейхсмаршал».

По прибытии в Мондорф Геринга поселили в местном отеле «Палас», самом захудалом заведении этого рода в городе, превращенном в «кутузку» для содержания германских военнопленных. Войдя в «номер» (точнее — в камеру или клетушку), в котором едва помещались стол, стул и убогая жесткая кровать, и где он сам едва мог повернуться, Геринг сказал со вздохом: «Да, пожалуй, фюрер был прав, постаравшись избежать всей этой канители!» Американцы называли отель «Палас» «жестянкой для мусора»; впрочем, знакомые, которых Геринг здесь встретил, уже притерпелись к местным условиям и не возмущались.

К тому же у него имелись спасительные капсулы, к которым он всегда мог прибегнуть, и это придавало ему мужества. Одну из них у него, правда, отобрали, найдя в банке с кофе «Нескафе»; отобрали и запас таблеток паракодеина, которые отправили на анализ; Геринг принимал их по 100 штук в день. Американский военный врач Келли, исследовавший таблетки, сказал, что они хотя и содержат некоторое количество морфия, но совсем небольшое, и не могут повлиять на умственные способности и поведение заключенного. Все же таблетки ему не вернули, пообещав выдавать по мере необходимости.

Потянулись однообразные дни заключения. В июне американцы приказали Кроппу, слуге Геринга, отправляться домой, в Германию, и Герингу пришлось самому исполнять все обязанности заключенного. Он коротал время в беседах с другими арестантами, среди которых нашлись и его бывшие друзья, и враги. Теперь все они, волей судьбы, оказались под одной крышей и вместе ожидали своей участи.

20 июня 1945 г. жена и дочь Геринга покинули Фишгорн (потому что всем немцам было приказано выехать из Австрии) и прибыли в Фельденштайн, в свой дом, который стоял пустым и разграбленным. Спать было не на чем, пришлось устроиться ночевать на мешках, набитых соломой. В домике для управляющего поселились американские охранники: семья Геринга тоже оказалась в заключении.

В августе Герингу сказали, что он предстанет перед международным судом в Нюрнберге, где его будут судить как «нацистского военного преступника № 1». (Вот она, судьба: наконец-то его признали «лицом № 1»!) Тогда же к нему в Мондорф прибыли для взятия показаний пять русских офицеров (среди которых был будущий писатель Лев Безыменский, служивший переводчиком на церемонии подписания капитуляции в Карлсхорсте). Геринга охватило беспокойство: уж не собираются ли его выдать русским, которые увезут его в Сибирь? Вопросы русских разведчиков были не всегда понятны Герингу, потому что казались ему слишком общими и отвлеченными; например, русские спросили его: «Когда вам стало ясно, что Германия проиграла войну?» Геринг, подумав, ответил: «Первые сомнения относительно удачного исхода войны появились у меня после высадки союзных войск в Нормандии, а когда русские армии прорвали фронт на Висле, а англичане и американцы начали одновременное наступление на западе, я понял, что дело плохо, и к концу января 1945 г. у меня уже не осталось никаких надежд». Геринг рассказал также о реактивных истребителях, вооруженных шестью пулеметами и двадцатью четырьмя ракетами, и сказал, что если бы удалось выпустить много таких машин, то они спасли бы Германию от бомбардировок. На вопрос о Гиммлере Геринг сказал: «Этот человек всегда занимал более низкое положение, чем я, но стал возвышаться, когда моя репутация пострадала. Меня считали консерватором, поэтому, чем радикальнее становилась политика Гитлера, тем более радикальные люди ему требовались. Но все хорошо в меру, и когда Гиммлеру доверили командование группой армий «Висла», то это было настоящим безумием — так считали многие. Гиммлер всегда хотел занять мое место, он уверял меня в дружбе, а сам действовал за моей спиной. Я обходился с ним любезно, но всегда был начеку».

Геринга спросили, правда ли, что Гиммлер погиб, и он ответил: «Не знаю, но если он и в самом деле мертв, то его место — в аду, а не среди ангелов».

Был задан и вопрос о том, оставался ли он до конца преемником Гитлера, и Геринг ответил: «Примерно год тому назад наши отношения с фюрером испортились, и глава рейхсканцелярии спросил его, буду ли я, как прежде, оставаться его преемником. Фюрер ответил на это, что если бы он решал этот вопрос теперь, то назвал бы преемником другого человека, но раз уж решение принято и закрепилось в умах людей, то пусть так все и остается.

Приближался день суда, и Геринг принял несколько важных решений. Во-первых, он решил придерживаться диеты, чтобы получше выглядеть в глазах публики на суде. Далее, следуя своему правилу «идти напролом», он пообещал себе, что не будет отказываться от ответственности за все то, что совершил; этим он сильно отличался от большинства узников, коротавших свои дни в «жестянке».

В его положении, впрочем, заключалась определенная ирония: всю жизнь он дожидался того дня, когда его назовут «персоной № 1», и вот дождался: он должен был предстать перед судом в качестве «обвиняемого № 1». Фюрер и здесь умудрился его перехитрить и подставить: никто не мог представить себе Гитлера сидящим на скамье подсудимых международного трибунала; он уступил эту честь своему «преемнику», и теперь Герингу приходилось отвечать за все, что произошло в годы их пребывания у власти.

В сентябре 1945 г. Геринга перевезли в Нюрнберг и поместили в тюрьму при местном Дворце правосудия. Директором тюрьмы был полковник американской армии Эндрюс, строго следивший за соблюдением всех порядков во вверенном ему заведении. Здесь Геринг опять встретил много прежних знакомых, среди которых был и Шпеер, который вспоминал: «Геринга поместили в камеру, располагавшуюся напротив нашей. Когда дверь за ним захлопнулась, он выглянул в окошко, прорезанное в двери, ошеломленно покачал головой, а потом принялся ходить по камере из угла в угол».

Последние месяцы своей жизни Геринг провел в камере одиночного заключения нюрнбергской тюрьмы и в зале судебных заседаний. Сначала ему было разрешено обедать за одним столом вместе с двадцатью другими заключенными, но потом полковник Эндрюс приказал кормить его отдельно, чтобы пресечь его влияние на своих товарищей по несчастью. Один раз в день его выводили в тюремный двор на зарядку. И ему также позволяли вести долгие совещания со своим адвокатом доктором Штаммером и помощником адвоката Вернером Броссом, знакомиться с документами, на которых стояла его подпись, и подбирать материалы, относящиеся к периодам его взлета и падения. Ему разрешалось отправлять и получать письма (многие из которых содержали просьбу поставить автограф на открытке, запечатлевшей рейхсмаршала в лучшие годы его славы). Ему уже перевалило за 53, но он, как ни странно, выглядел моложе. Его знакомые, оказавшиеся в тюрьме вместе с ним, говорили, что он напоминает им того Геринга, которого они знали в 1933 г. Когда тюремный психолог американец доктор Гилберт провел определение «коэффициента умственных способностей» подсудимых, оказалось, что Геринг занял среди них третье место, набрав 138 баллов и уступив только Ялмару Шахту, президенту Рейхсбанка, набравшему 143 балла — все-таки фюрер умел правильно подбирать кадры! — и Артуру Зейс-Инкварту, рейхскомиссару Нидерландов (141 балл). Геринг был очень доволен полученной оценкой, а главное — тем, что «это ничтожество Риббентроп» занял только десятое место, набрав 129 баллов.

На скамье подсудимых Международного трибунала находился всего 21 человек. Сначала их было 22, но доктор Роберт Лей, глава Трудового фронта, повесился в камере до начала процесса, изготовив петлю из разорванного на полосы полотенца и привязав ее к канализационной трубе. Группу подсудимых возглавлял Геринг, похудевший килограммов на тридцать, в сравнении с тем, каким он был до начала процесса. «Он был одет в поношенную форму люфтваффе без знаков различия, — вспоминал У. Ширер, — и занимал на скамье подсудимых первое место — что свидетельствовало о запоздалом признании его первенства в нацистской иерархии после смерти Гитлера. Рядом с ним сидел «человек номер три» — Рудольф Гесс, изнуренный переживаниями и сломленный, с глубоко запавшими глазами и отсутствующим взглядом, затем — Риббентроп, утративший свою наглость и напыщенность, побледневший и согнувшийся, потом — Кейтель, растерявший все самодовольство, Розенберг — путаник, наконец-то возвращенный к действительности последними событиями, Юлиус Штрайхер — ярый антисемит, садист, обожавший порнографию, лысый и дряхлый старик, сильно потевший и злобно ворчавший на судей («Они все — проклятые евреи!» — говорил он охранникам.). Там был и Фриц Заукель, босс подневольного труда, его маленькие глазки-щелочки придавали ему сходство со свиньей. Он нервничал и раскачивался на скамье из стороны в сторону. Рядом с ним сидел Бальдур фон Ширах, первый предводитель гитлеровской молодежи, больше американец, чем немец: он был похож на раскаявшегося студента, выгнанного из колледжа за хулиганство. Еще там был Вальтер Функ — ничтожество с плутоватыми глазками, бывший министр экономики, сменивший в свое время Шахта; и сам доктор Шахт, просидевший последние месяцы (по распоряжению фюрера) в концлагере и теперь негодовавший на союзников и страшившийся казни. Франц фон Папен, более чем кто другой ответственный за приход Гитлера к власти, тоже оказался в числе обвиняемых; он сильно постарел, а на его сморщенном, как печеное яблоко, лице застыло выражение старой опытной лисы, не раз ускользавшей из западни. Нейрат, первый министр иностранных дел в правительстве Гитлера, представитель старой школы, не отличавшийся щепетильностью в вопросах морали, казался полностью сломленным. Только Шпеер производил впечатление порядочного человека, наиболее откровенного из всех; он давал честные показания и не пытался снять с себя ответственность за совершенное. Рядом с ним сидел Зейс-Инкварт, сдавший Австрию немцам во время «аншлюса», потом — генерал Йодль и два гросс-адмирала — Редер и Дениц, преемник фюрера (он был одет в спецодежду и сильно походил на подмастерье сапожника). Еще там был Кальтенбруннер, кровавый преемник Гейдриха-вешателя, отрицавший за собой всякую вину, и Ганс Франк, нацистский инквизитор Польши, признавший (частично) свою вину и покаявшийся в грехах; затем — Фрик — совершенно бесцветная личность, и наконец, Ганс Фриче, радиокомментатор, сделавший карьеру благодаря тому, что его голос напоминал голос Геббельса; никто из присутствовавших на суде, включая и самого Фриче, не мог понять, почему он, будучи столь мелкой сошкой, затесался в эту группу «крупных акул» — и его оправдали».