Чтение онлайн

Традиции заносчивого националистического эгоцентризма достаточно живы в Германии, чтобы движение, открыто их усвоившее, добилось шумного успеха. Гитлер публично превозносит шовинизм — в пику духу Локарно и фразеологии Лиги Наций. «Боязнь шовинизма, свойственная нашему времени, есть свидетельство его импотенции… Великие перевороты стали бы невозможны на этой земле, если бы фанатическая, даже истерическая страсть уступила место буржуазным добродетелям спокойствия и порядка». Страстный, беззаветный патриотизм, ставящий благо родины выше всего, громко издевающийся над пацифистским лицемерием творцов Версаля, не мог не найти отклика в стране Бисмарка, которую формулы Веймарского катехизиса сумели внешне опутать, но не внутренне переродить.

За Германией не только великое прошлое: она достойна и славного будущего. По коричневой армии пронесся лозунг «Третьей Империи», полный магического, едва ли не религиозного энтузиазма. Две империи — в прошлом: Священная Римская Империя Германской Нации и великая держава железного канцлера. После нынешнего печального исторического антракта несокрушимая народная воля воздвигнет третью (и, по-видимому последнюю, «окончательную») империю — грядущее мировое германское государство расового гения и солидарного труда. Эту несокрушимую политическую волю, этот спасительный национальный порыв высшей эсхатологической значимости берется воплотить и упорядочить немецкая национал-социалистическая рабочая партия.

По адресу Веймарской республики у гитлеровцев нет иных чувств, кроме презрения и ненависти. И нельзя отрицать, что эти чувства, сознательно превращаемые ими в проповедь, лозунг, плакат, — находят благоприятную среду. Не повезло демократии в Германии. Рожденная под несчастным созвездием военного разгрома, она как-то неразрывно сочетала себя в народной душе с национальным позором; это не вина ее, а беда. Веймар и Версаль — братья-близнецы; ненависть к Версалю рикошетом бьет и Веймар. Это не могли не понимать и сами демократы. «Лучше народ, свободный вовне при внутреннем несвободном строе, нежели народ, скованный извне, при самой свободной внутренней организации», — заявил в свое время в Веймаре Конрад Гаусман. На лице молодой республики горят ужасным проклятием пощечины Клемансо.

И демократия не сумела искупить этих пощечин. Она не нашла в себе внутренних сил, способных выразить, оформить, возглавить процесс национального возрождения. Не нашла нужных слов и жестов. Она запуталась в своем собственном бессилии, в собственных противоречиях, стала как бы тормозом ренессанса, опиумом народа, готового к пробуждению.

Так ли это на самом деле? — Едва ли. Во всяком случае, не вполне так. Но это так в сознании, в психике, в душах людей. Логически демократию и парламентаризм, если угодно, можно отстаивать и оправдывать. Но суть в том, что безнадежно отмирает либеральный, демократический, парламентарный человек, человеческий материал. От парламентаризма и демократии уходят, уводятся души. И это — решает вопрос.

Какое строение власти, какую форму правления усвоит Третий рейх? Детали выяснит время, но принцип очевиден: режим национальной диктатуры. Новое государство, будучи историчным, будет консервативным, и, в то же время, выйдя из национальной революции, оно воспримет революционный облик. Жизненный импульс, лежащий в его основе, обусловит его органическое единство, его живую целостность. Оно преодолеет рационалистический либерализм современного капиталистического государства и заменит его новой формой политического бытия. Оно ниспровергнет арифметическую демократию и вместо власти количества утвердит иерархию качеств. Оно будет активным, творческим, оно подчинит себе безоговорочно частные интересы и хозяйственную жизнь.

Гитлер и его друзья не жалеют красок для живописания пороков парламентаризма и формальной демократии. Весь относящийся сюда критический инвентарь русского большевизма и итальянского фашизма с их суровым лексиконом обильно использован пророками третьего царства. Грядущая Германия будет построена на принципах, противоположных французской революционной идеологии 1789 года. Вместо демократии — рожденная в политической борьбе новая аристократия, власть лучших, возглавляемая наилучшими: «наиболее совершенное государственное устройство, — пишет Гитлер, — это такое, которое вернейшим образом обеспечивает за лучшими умами народного целого руководящее значение и определяющее влияние». Вместо выборов — рабочий отбор по способностям, личной годности, как это везде происходит в сфере хозяйственной: способнейшие преуспевают. Государство должно усвоить истину, что нет решений по большинству, — есть лишь единоличные решения, связанные с ответственностью полномочных лиц. Основное — не советы и советники, а решения и решающие лица. Нужно вспомнить старый принцип прусской армии: авторитет каждого начальника сверху вниз и его ответственность снизу вверх. При такой организации в корне меняется природа собраний, именуемых ныне парламентами. В расистском государстве это будут работающие, а не голосующие палаты представительства профессий, призванные к сотрудничеству с ответственными властями государства и обладающие компетенцией деловых совещательных органов. Так будет обеспечено безусловное сочетание абсолютного авторитета с абсолютной ответственностью.

В этом идейно-политическом конспекте нетрудно ощутить прямое влияние фашизма и косвенное, отраженное — большевизма. Ленинская концепция советов как рабочей демократии и план корпоративного государства Муссолини противостоят в наши дни старому рисунку либерально-демократической буржуазной государственности. Нельзя отрицать напряженной актуальности этого формально-политического противостояния, осложненного рядом реальных взаимных отталкиваний внутри того и другого государственного типа: национальные антагонизмы демократий и социальные полярности диктатур. Как бы то ни было, новые исторические условия выдвигают новые государственные формы. Перейдя от Веймара к Потсдаму, Германия перекочевала из одного политического лагеря в другой.

Национальная диктатура — централистична: это диктатура единой идеи. И по основным своим политическим устремлениям, и по историческим своим истокам национал-социализм антифедералистичен. Он выступает в этом отношении как бы очередным и, быть может, завершающим этапом в процессе объединения Германии, неуклонно развивавшемся за последний век. Немецкий федерализм — по Гитлеру — нужен евреям, большевикам, французам, как средство ослабления Германии — немцам он не нужен. Это все равно что антагонизм между немецкими католиками и протестантами: он раздувается лишь врагами Германии. Смешно говорить о государственном «суверенитете» малых германских земель. Государственный суверенитет — удел национальной державы, охраняющей народ от опасностей извне и представляющий ему внутри широкую свободу, связанную с любовью к отечеству и расовой гордостью. Единое государство — как форма, единый народ — как содержание. «Линия Майна» в качестве политической перегородки — призрак преодоленного прошлого. Местные особенности могут находить отражение и оформление в сфере культуры, но не государственной политики. Можно сохранить внешнюю видимость федеративного устройства государства, — но необходимо обезвредить, обезопасить ее. Немецкий патриотизм немыслим в границах провинции — это патриотизм фатерланда. Помимо того, современность с ее техникой, побеждающей пространство, не может не влиять и на социально-политическую жизнь: прежнее государство — нынешняя провинция, а государство нашей эпохи, на прежний масштаб, — стоит континента. «Национал-социалистическая идея, — пишет Гитлер, — не есть служанка политических интересов отдельных германских государств — она должна стать повелительницей немецкой нации». Власть идеи — единство власти, диктатура волевого центра.

В точном соответствии с диктотариальной идеологией находится и организационная структура самой национал-социалистической партии. Опять-таки она целиком заимствована у итальянского фашизма, в свою очередь, перенявшего ее в основном у большевиков: в этом смысле Ллойд Джордж назвал, как известно, Ленина — «первым великим фашистом наших дней». Конечно, не кто иной, как именно Ленин должен быть признан в нашу эпоху отцом и наиболее глубоким теоретиком этого организационного принципа, сочетающего в себе живую непосредственную ориентацию на широкие массы с повышенной оценкой значимости руководства, авторитета и жесткой дисциплины. Орденское братство сочетается с орденской иерархией и орденским послушанием. У Ленина эта организационная идея была связана с коммунизмом, с подновленным марксистским миросозерцанием и собственной, тщательно продуманной философией современной эпохи. Фашизм стремится поставить взятый у Ленина организационный принцип на службу другому политическому и историософскому миросозерцанию. У фашизма свой большой стратегический план; кое в чем он своеобразно пересекается и перекликается с большевистским, во многом ему противоречит. Диалектика этих двух значительнейших идеократических систем нашего времени на фоне объективной диалектики наличных социальных сил и тенденций наполнит собой, вероятно, ближайший период мировой истории.

«Фашистская партия, — гласит формула Муссолини, — это армия и порядок; в нее входят, чтобы служить и повиноваться». При такой орденской, милитаризованной организации легко понять, какое исключительное значение получает руководство, командование, штаб. «Нужна строжайшая централизация и дисциплина внутри политической партии пролетариата, — писал Ленин, — чтобы организаторскую роль пролетариата проводить правильно, успешно, победоносно». Вот почему придавал он всегда первостепеннейшее значение «выработке хороших, надежных, испытанных и авторитетных вождей». «Партия должна выть вылита из одного куска, — вторит Ленину его ближайший ученик и соратник Зиновьев. — Громадная сложная машина приводится в действие находящимся в центре тонким, усовершенствованным механизмом. На этом механизме не должно быть ни пылинки — иначе вся машина пойдет не так, а то и остановится вовсе». «Партия есть единство воли», — комментирует Ленина Сталин.

Но в то время, как ленинская доктрина связывает партию теснейшим образом с рабочим классом, авангардом и главою которого она является, фашизм пытается теоретически осмыслить и практически осуществить возможность сверхклассовой национально-государственной партии: «сотрудничество классов, развитие всех национальных энергий» (Муссолини). Гитлер в этом отношении всецело следует за фашизмом: бурно атакуя марксистский догмат классовой борьбы, он ему противополагает, как мы уже знаем, догмат расового и национального единства.