Чтение онлайн

Не хотелось Валерику отдавать в чьи-то руки игрушку дареную, да чья-то ладонь перед носом возникла, и глаза ребятни любопытной принудили. Он вздохнул, подчиняясь. И будто птичку живую боясь упустить, осторожно ладони раскрыл и засмеялся невольно, увидев мордашку с прищуром.

— Это ж подарок, — опасаясь за Ваньку-встаньку, очередь предупредил, чтоб знала, какую ценность в руки забирает.

— Додумались же фрицы! — усмехнулся кто-то. — Фарфоровую перечницу так на Ваньку-встаньку переделать!

— И в дырочки волосики всучили!..

— И пробочку свинцовую приладили, чтоб все было чин-чинарем!..

— А у нас на базаре такие же самые, только что лысые и деревянные.

И, возвращая игрушку Валерику, баба заметила голосом скучным:

— Делать нечего немцам твоим…

Валерик готов уже был возмутиться и рассказать этой бабе, как тяжко приходится немцам добывать кирпичи на руинах, да очередь ожила и к двери колыхнулась, и радостный возглас родился у каждого: «Уже запускают!»

«Господи, хоть бы мне хлеба хватило!» — подумал с надеждой Валерик и про себя стал читать «Отче наш», что от бабушки выучил.

Хлеба досталось, и даже с довеском ему повезло. Продавец однорукий ему подмигнул по-приятельски, когда подбородком Валерик достал до прилавка высокого. И довесок краюшечный к буханке пришелся.

«Ух, как я его слопаю!» — с ожиданием радостным продавцу улыбнулся.

Может, ради улыбок детей и откладывал эти довески продавец однорукий. И довески его, с острым хрустом поджаристой корочки, как гостинцы, несли детям радость. И от радости той сам глазами добрел.

— Вот тебе однорукий, а работает, как автомат, — отзывались о нем мужики.

— И в белой рубашке всегда и при галстуке, не иначе тебе инженер, — судачили бабы. — Вот что значит счастливая женка! Не нарадуется…

— Оттого и счастливая, что дождалась с войны…

Обнимая буханку с довеском, с Ванькой-встанькой за пазухой, сквозь тиски мужиков, наблюдающих очередь, выбрался мальчик на улицу. Прямо на Ванечку-нищего вышел. На глаза его ждущие. Их нельзя обойти и нельзя не заметить!

Знал Валерик, что нищий, стоящий за милостыней, пока в лавке не кончится хлеб, не жует подаяние, чтоб удачу не съесть: «Ванечка с вечера, значит, голодный, а скоро обед».

К животу прижимая буханку, разломал свой довесок краюшечный и меньшую часть протянул, было, Ванечке, да глаза его скорбные встретил. И жар ощутил от стыда полыхнувшего, будто бабушка Настя с Богородицей-Матушкой, глазами нищего на него сейчас глянули.

И Валерик вздохнул виновато и, себя пересилив, но не глянув на Ванечку, дал ему больший кусок.

— Спаси, Господи, вас, — хлеб принимая в ладошки мурзатые, сказал он Валерику, обращаясь на «вы».

— Рубай на здоровье… мой довесок поджаристый.

Дядя Ваня впрягает Монголку в повозку и ухмыляется, слушая новость от бабушки Насти:

— Ох, мастерица, Васильевна, новость копеечную обернуть любопытством целковым! Мне б твой талант, дак ездил бы с планом всегда.

— Ну, дак и взял бы в помощницы.

— Взял бы, да крепко боюсь, что вместе с костями и тебя как-нибудь, ненароком, выгружу с воза в утиль.

— Ох, Ванюша, язык у тебя! Кинь собакам, дак есть не станут: один яд! — улыбается бабушка Настя.

Дядя Ваня смеется сипло и прокуренно кашляет, проклиная табак и простуду окопную.

— Ваня, зашел бы когда, я б тебе травок от кашля дала. Перестал бы выматываться.

В паузах кашля, дядя Ваня-корявочник матом увесистым, словно знахарь отъявленный, свое нездоровье зашептывает. И Валерику кажется, будто и вправду за травкой придет, вот только приступ сейчас перетерпит и в повозку Монголку впряжет… Но кашель проходит, Монголка в упряжке, и дядя Ваня — добытчик находок утильных, человек, государству нужнейший, со двора выезжает серьезным.

На подушке с пружинами дядя Ваня сидит, как на троне, и самосадной цигаркой дымит. Это он после приступа кашля душу отводит.

Расправив усы и бородку пригладив, на едином дыхании и ноте единой, зазывалку исполняет:

— Эх, тряпки, тряпки, тряпки-корявки, кости, медь, железо дава-ай!

Подымит самосадом, продышится и заводит опять зазывалочку, детвору искушая тряпки-корявки из дома тащить, медь и железо…

Когда дядя Ваня, вернувшись с войны, устроился в артель «Утиль» по городу корявки собирать, лом металлический и кости, родной его сын Сережка-ремесленник на отца обиделся горько, считая такую работу делом позорным и не достойным участи фронтовика.

— Теперь надо мной все впокатушку смеяться будут! Все ребята! Вся школа! И все из-за тебя! — чуть не плача, кричал он вдогонку отцу, выезжавшему со двора.

— Бабуль, а ты будешь смеяться над Сережкой за то, что отец его корявочником ездит?

— Да Боже упаси! Разве можно осмеивать труд человека, если труд этот праведный!

— А Сережка обиделся и даже плакал в кустах. И матерился жестоко, точно так, как ругается сцепщик вагонов Пашка Карякин, из барака соседнего.

— Тут сказать только можно одно: «Кто не был молод, тот не был глуп».

В то прошедшее время, чтобы отцу сделать больно, Сережка свернул самокрутку и закурил перед ним.

Отец, запрягая Монголку, негромко заметил:

— На первой же стометровке подохнешь и школу свою опозоришь…

— А ты меня уже опозорил, что тряпки-корявки свои собираешь! Работы другой не нашлось тебе в городе!

— На другие работы, сынок, у меня уже нету здоровья: война из меня все повысосала. Да и на воздухе свежем мне хорошо. Бог даст, протяну еще сколько, если только осколки в грудях не начнут ворошиться.

— А ты больше кури! — с пробудившейся жалостью крикнул Сережка и с губ самокрутку сплюнул. — Одну за другой сосешь. Вот и брось!..

— Э, сынок, я цигарку, наверно, с собой заберу. Только эта забава осталась. Да кобылка вот эта. Да работа не по звонку. А ты говоришь…

После разговора этого дядя Ваня стал бороду отращивать, а дошкольник Витяшка объявил всему свету, что дядя Ваня обличие меняет:

— Мамка, гляди! Дядя Ваня забородел! Это чтоб не умываться! Вот хитрый какой! — Смеется Витяшка. — Мам, давай и я забородею!