Чтение онлайн

И только Иоганн из Кюстрина, оглядев красавицу «Победу», высказал вслух итог своих наблюдений:

— Дас ист гут русиш авто «Победа»!

И добавил, подмигнув Валерику:

— Русский «Победой» победил опять.

И тут Шварц нашел останки немецкого солдата. Нашел сначала контуры заваленной траншеи с немецкими винтовочными гильзами. Копать стал дальше и вышел на пару сапог, лежащих рядом носками внутрь. От сапог в глубину завала уходили две истлевшие штанины серо-зеленого цвета.

Немцы, оставив «Победу», обступили траншею и, не сговариваясь, стали дружно и с такой поспешностью срывать завал, будто не прах под ним лежал, а помощи просил живой еще солдат.

Убрали глыбы. В два счета срыли мелкий щебень. Дальше все делал Шварц. Где лопаткой короткой, где голыми руками, пока на дне траншеи не проступили останки ничком лежащего солдата в каске.

Осторожными пальцами Шварц расправил погон на истлевшем мундире.

— Обер-ефрейтор! — с восхищением сказал Себастьян, а Шварц снял с головы кепку, вытянулся, как по команде «смирно», и очень душевно произнес непонятное Валерику слово:

— Камрад…

— С нами Бог — за фюрера, народ и рейх! — усмехнулся Вальтер, прибежавший узнать, почему в одном месте сразу столько столпилось! У бачка с водой он, под звук набегающей в кружку воды, произнес, ухмыляясь язвительно:

— Может, скомандовать: «Каски для молитвы снять!»

И тут Себастьян Вальтеру бросил в запальчивости на своем языке:

— Если бы все мы были такими!..

— …то лежали бы рядом с ним! — продолжил Вальтер. Брякнул кружкой по крышке бачка и побежал к начальнику.

Кто-то из пленных предложил копать дальше, потому что руки обер-ефрейтора вдоль головы тянулись вглубь завала.

Шварц покопал и нашел пулемет.

— О-о! — невольно воскликнул каждый солдат с восхищением.

— Да-а! — нежданно для немцев, сказал за спиной у них Белый начальник. — Пулемет МГ-39 я знаю…

И затоптались на месте немцы, будто застали их за делом недозволенным, однако расходиться не хотели.

— Распорядитесь, пулемет занести мне в машину, в багажник, — обратился он к Вальтеру. — А прах солдата прикажу сегодня же захоронить… Если при нем обнаружится личный знак, сообщим на родину.

Немцы на пару шагов отошли от траншеи, ставшей могилой обер-ефрейтора. Невеселые лица стали вовсе угрюмыми. Сила какая-то властная тянула к огневому рубежу павшего с оружием в руках германского солдата.

Может быть, эти немцы плененные на себя примеряли участь обер-ефрейтора? И в траншее лежащим каждый мог видеть себя?

«Он погиб как герой, потому что был верен присяге!» — может кто-то подумал. А кто-то, наверно, заметил с безысходной печалью: «Его гибель бессмысленна, если мы проиграли войну!»

У двуликой медали войны стороны резко враждебны, и каждая в отдельности имеет свой удел. Удел поверженных — печален и жесток: героев нет у побежденного народа. Погибшего героя прах зароют в общую могилу без должных почестей и без обряда…

Белый начальник собрался, было, сказать что-то важное, как в ближних руинах, где ползал бульдозер, с грохотом рухнуло что-то, и серое облако пыли взвихрилось.

— Кто мог там быть? — с тревогой спросил он, ища глазами кого-то.

Немцы, с тупым безразличием, только глянули мельком на клубы пыли и опять глаза навели на начальника. Это отчасти его успокоило, но глаза продолжали кого-то искать:

— Где же этот?.. А, вот он ты! — отыскал он Валерика рядом с Фрицем. — Немедленно марш домой! Чтоб ноги его больше здесь не было! — нашел он глазами Вальтера и пальцем погрозил. — Это приказ! Никаких посторонних на заводе быть не должно! Завтра здесь будет охрана и определенный режим!.. А вы мне нужны не здесь, а на стройках города! И все, что там заработаете, пойдет вам на сберкнижки. Живые деньги вы получите на руки перед отъездом домой!..

Немцы с тупым недоверием слушали эти слова, без интереса заметного.

«…Перед отъездом домой!» — невольной издевкой звучало в душе каждого пленного. Пожилые уже не верили, что у них хватит жизненных сил дотерпеть, дострадать до дня того светлого, когда их в дорогу отправят, чтобы вернуться домой:

«Может быть, и наступит тот день возвращения, если к моменту тому меня не сожрет дистрофия или болячка какая…»

А Валерик бежал до барака и плакал слезами обидными.

— О, Степаныч! Это ж кто тебя так огорчил? — остановил дядя Женя Валерика у калитки неправильной.

— Начальник прогнал!

— Фараоны! У них власть! — погрозил кулаком дядя Женя и, чтоб не упасть, за калиточный столб ухватился. Он был пьян и безгубого рта за ладонь не прятал.

Желтых ботинок с подковками на ногах уже не было, а что-то грязное, схваченное во многих местах проволочными скрутками и с трудом похожее на обувь было вдето на босу ногу.

— Тяну на бреющем, Степаныч, с провалом в штопор. Не могу высоту набрать, бляха-муха… Я твою мамку жду. Сказать надо, чтоб не ходила к фараонам за меня хлопотать, а то ж ее заметут, ротвейлеры подлые…

— А мамка домой не приходит! Сколько дней уже все не приходит!

И с прорвавшейся горечью, что давно уже в нем собиралась и когда-то должна была выйти наружу, с беспощадностью детской он прокричал:

— Из-за вас это все! Сами вы к нам не ходите! Понятно!

— Да? — перестал дядя Женя раскачиваться и лоб приложил к столбу кирпичному. — Правильно! Я так и сделаю щас! Будь спок, Степаныч! Чикаться не буду…

От столба оторвавшись, не разбирая дороги, заспешил он стремительно к руинам пустоглазым, оступаясь и путаясь в бурьяне. И так устремился направленно, так уверенно, будто заранее знал, что ждет его там и что потом с ним случится. Оступившись, он свалился в бурьян и затих…

«Вот зачем я такое обидное крикнул! Зачем! Вот зачем!»

Подбежал к дяде Жене, за плечо стал его тормошить:

— Дядя Женя, простите меня! Простите! Я так не хотел! Оно вышло само! Вставайте! Что вы так на земле? К нам идите. В нашей комнате будете спать. Я открою. А чего же вы плачете?

— Да ударился я, бляха-муха, — прошептал он, вставая. — Ты иди. Я теперь дотяну…

…Уже вечерело, когда, умывшись на озере, Валерик к бараку пришел, его встретила бабушка Настя:

— Молочко свое выпей, и спать. Тебе завтра в очередь надо за хлебцем вставать. Дак ложись. А как хлебец получишь, полбуханки Коротчихе-бабке отдай: я у нее позычала, когда Гера была. Наша ителлигентка всегда без хлеба является. Для виду конфеткой мусолится, а селедку рубает, как дядя ломовой. По рыбине целой да коньяка по бутылке. И смашно так все уговаривает, но не жадная: последнее разделит. Видно, горя хлебнуть довелось. А может, и смерть свою видела да ее и пересилила.