Чтение онлайн

Так, едва начав писать стихи, Гумилев решил в совершенстве овладеть поэтическим ремеслом, считая, что поэту помимо таланта и вдохновения важно мастерски владеть законами стихосложения. «Над стихом надо изводиться, говорил Гумилев, — как пианисту над клавишами, чтобы усвоить технику. Легче ювелиру выучиться чеканить драгоценные металлы. А ведь наш русский язык именно драгоценнейший из них. Нет в мире другого, равного ему — по красоте звука и по гармонии концепции». Недаром основанное им поэтическое товарищество называлось «Цех поэтов».

И хотя от книги к книге нарастали мощь, эмоциональная напряженность и изобразительная чеканность его стихов, Гумилев продолжал оттачивать свое мастерство. С. Лурье в рецензии на однотомник Гумилева, изданный в Большой серии «Библиотеки поэта» (Л., Советский писатель, 1988) писал: «Перед нами не исповедь, а скорее дневник затянувшегося производственного обучения: ученик в поте лица копирует мастера; все силы уходят на соблюдение изученных правил».

Да, Гумилев овладевал формой стиха до последних своих дней. Но если бы его стихи были лишь копиями чужих шедевров, наверное, не тянулись бы десятилетиями к его книгам читатели, не повторяли бы как заклинания строки из «Капитанов»:

Или из «Памяти»:

По свидетельству современника поэта Леонида Страховского Николай Степанович, читавший свои стихи, магически воздействовал на слушателей. Да и сами стихи, когда вы вчитываетесь в них, завораживают. Попробуем вслушаться в музыкальность и в ритмику следующих строк:

Стремление к неведомому, сопряженному подчас с опасностями, сопровождало Гумилева всю жизнь. С ранних лет его манит Восток, Африка, путешествия в тропические страны, и даже желание достать парусный корабль и плавать на нем под черным флагом.

Василий Иванович Немирович-Данченко в очерке, посвященном памяти Гумилева, вспоминал, что поэт всегда тосковал по солнечному югу, вдохновлявшему его «заманчивыми далями». Гумилев рассказывал ему о приключениях в Абиссинии. «Если бы поверить в перевоплощение душ, — писал мемуарист, — можно было бы признать в нем такого отважного искателя новых островов и континентов в неведомых просторах великого океана времен: Америго Веспуччи, Васко де Гаму, завоевателей вроде Кортеса и Визарро… Он был бы на своем месте в средние века. Он опоздал родиться лег на четыреста! Настоящий паладин, живший миражами великих подвигов. Он пытал бы свои силы в схватках со сказочными гигантами, на утлых каравеллах в грозах и бурях одолевал неведомые моря».

Ту праздничность, приподнятость чувств, романтическую увлеченность, экзотичность, изящество, а порой и изощренность формы, которые присущи поэзии Гумилева, он старался передать и в повседневной жизни как собственной, так и своих близких и друзей.

В. Неведомская вспоминает:

Немирович-Данченко писал:

Многие отмечают необычайно уютную, радушную атмосферу, в которой жили Гумилевы в предвоенные годы. Душой большой семьи была мать поэта — Анна Ивановна. Вместе с ней жили Николай Степанович с женой Анной Андреевной (Ахматовой) и маленьким сыном Львом; старший брат Дмитрий с женой (тоже Анной Андреевной), падчерица (дочь от первого брака покойного мужа. Степан Яковлевич Гумилев — отец поэта — умер в 1910 году) с сыном.

Дом Гумилевых охотно посещали и известные литераторы (Блок, Городецкий, Анненский, Вяч. Иванов), и молодые поэты, и просто знакомые. Хозяева были рады гостям. Нередко по инициативе Николая Степановича устраивались литературные вечера.

Однако неугомонность Гумилева не дает ему покоя. Он едет сначала в Италию, затем, дважды, в Африку, где забирается в самые труднодоступные места, охотится вместе с туземцами на слонов, на леопардов. А в одну поездку берет с собой семнадцатилетнего племянника, Колю-маленького, чем доставляет много волнений близким. К счастью, все обошлось благополучно.

Разумеется, где бы ни был Гумилев, главное для него — поэзия. Книга следует за книгой. Все большее место занимают восточные мотивы. Растет мастерство, авторитет, известность. Наряду с оригинальными стихами все чаще появляются переводы.

Начавшаяся первая мировая война резко изменила судьбу Гумилева.

Мы уже говорили, что поэт в первый же месяц добровольно вступил в действующую армию. Знаем мы и о том, как отзывались о его службе товарищи. И два солдатских «Георгия» за короткий срок задаром не давали.

Тем не менее некоторым знакомым казалось вступление Гумилева в армию и поведение его на фронте ребячеством, своего рода игрой, которая была присуща ему во всем. Отсюда, дескать, та легкость, с какой он переносит испытания, опасность быть раненым или убитым.

Думается, что это не совсем так. Точнее, совсем не так. Разумеется, в его храбрости, презрении к смерти была определенная заданность. Но заданность не в том, чтобы в тот или иной момент выказать смелость, пойти на риск, на отчаянный поступок, а в том, чтобы не дать себе расслабиться, уступить минутному малодушию. Иначе говоря, все это, казавшееся некоторым напускным и наигранным, поведение Гумилева было его естественным самочувствием, проявлением его натуры, итогом долгого самовоспитания. Так же, как оттачивал форму стиха, он постоянно совершенствовал самого себя.

А внешне выглядело все довольно непринужденно, даже иногда по-ребячески шаловливо.

Вот, например, отрывок из фронтового письма Гумилева: «Мы на новом фронте. Были в резерве, но дня четыре тому назад перед нами потеснили армейскую дивизию, и мы пошли поправлять дело. Вчера с этим покончили, кое-где выбили неприятеля и теперь опять отошли валяться на сене и есть вишни…»

И в самом деле как вроде бы все просто. Если не вдуматься в эти только с виду незатейливые выражения: «пошли поправлять дело», «вчера с этим покончили», «кое-где выбили неприятеля». И при этом еще вспоминать, что Гумилев в атаках непременно шел впереди.

А рядом другое письмо, по тону такое же будничное, но уже более наглядное:

Или вот еще эпизод из другого письма Гумилева — совсем уж «забавный»: