Чтение онлайн

А вы, мирные служители Бога, – долг ваш благословлять, а не проклинать, а вы между тем предаете меня проклятию, не попытавшись ни разу объясниться или вступить в спор со мною! И вы, «друзья спокойствия», стараетесь сделать меня ненавистным народу, меня, его единственного защитника, которого он нашел вне своего сословия. Для водворения доброго согласия вы наводняете столицу и провинцию плакардами, чтобы возмутить сельское население против городов, но, к счастью, все ваши поступки противоречат этим плакардам. Чтоб подготовить путь к примирению, повторяю я, вы протестуете против королевского указа о созыве государственных чинов, потому что он предоставляет народу право иметь столько же депутатов, сколько имеют их два других сословия. Кроме того, вы заранее протестуете против будущего национального собрания, если оно не даст восторжествовать вашим притязаниям и не упрочит навеки ваши привилегии. О, бескорыстные «друзья спокойствия!» Я взываю к вашему благородству и требую доказать мне, чем мои слова могли оскорбить королевскую власть или права народа? Дворяне Прованса, Европа внимает вам, взвесьте хорошенько ваш ответ, а вы, служители Бога, подумайте о том, что вы делаете, – Бог слышит вас. Так как вы молчите или прикрываетесь пустым, нелепым красноречием, которым и осыпаете меня, то позвольте мне прибавить еще несколько слов.

Во всех государствах и во все времена аристократы беспощадно преследовали друзей народа, и когда, вследствие странной судьбы игры, подобный друг являлся в их кругу, то они все свои силы обращали на него, чтоб высоким положением жертвы еще более вселить ужас. Так погиб последний из Гракхов от руки патрициев. Но, получив смертельный удар, он бросил к небу горсть пыли и призывал мщение богов на главу убийц. Из этой пыли восстал Марий, – Марий, который не тем славен, что истребил кимвров, а тем, что низвергнул тиранию патрициев в Риме!»

Была распространена нелепая басня, будто бы Мирабо открыл в Марселе суконную лавку, чтоб войти в милость третьего сословия, над чем мы немало смеялись. Мысль, что Мирабо стоял за прилавком и действовал аршином, крайне забавна. Хотя нет и тени правды в этой басне, но все-таки ложь, как ложь, может долгое время держаться.

В действительности было совсем иначе. При нем находилась «гвардия», состоявшая из ста волонтеров. В Провансе тысячная толпа теснилась около его экипажа, воздух оглашался радостными криками, а многие, чтоб видеть его, «платили по два луидора за окно». Даже самый голод, случившийся в то время, он, по-видимому, утолял своим красноречием. Грозные возмущения в Марселе и Э, по случаю дороговизны хлеба, возмущения, против которых были недействительны огнестрельное оружие и губернаторы, он укрощает одним словом. Это походило на римские триумфы, если не более. Он избран депутатом в двух городах и должен отказаться от Марселя, чтоб сделать честь Э. Враги его значительно переглядываются, изумляются и, забытые им, вздыхают, но и этим людям Мирабо устраивает карьеру. Да разве, в конце концов, благосклонный читатель, чуждый всякого честолюбия, не посочувствует этому бедному смертному? Победа – вещь радостная, но представьте себе положение такого человека, когда он наконец восторжествовал над двенадцатью геркулесовскими подвигами. Долгое время бился он с многоголовою Лернейской гидрой, и бился с ней на жизнь и смерть, – сорок тяжелых лет длился бой, но теперь он раздавил ее.

Наконец-то достигнута вершина горы. Он долго взбирался по крутым скалам, висел над зияющею пропастью, окруженный мраком, не встречая ни единого дружеского взора, и нередко самое мужество грозило ему изменить. Но он продолжал взбираться на крутизну, кровь текла из его израненных ног. Подобно Гипериону, он достиг наконец вершины и радостно потрясает сверкающим копьем. Какое богатое поприще, какое новое царство перед ним, всюду сияет утренняя заря надежды и далеко-далеко разливает свой свет! Какая чудная музыка, несущаяся как бы из недр природы, проникает душу, внезапно возродившуюся из борьбы и смерти для победы и жизни! Мы вполне уверены, что даже простой посторонний зритель плакал бы вместе с Мирабо его радостными слезами.

Но вскоре эти слезы радости превратятся в слезы скорби. Познай, честолюбивый сын Адама, что вся эта утренняя заря, вся эта музыка – не что иное, как обман. Человек нуждается в равновесии, – ему необходимо спокойствие или мир, а этим путем, как Богу известно, он не обретет его никогда. Блаженны те, которые находят спокойствие, не отыскивая его. Через каких-нибудь два года это великолепное, ярко пылавшее светило, титан Мирабо, превратится в прах и ляжет в Пантеоне великих людей, обретя наконец покой на лоне своей матери-земли. Есть люди, которых боги, по своей милости, наделяют славой, но нередко во гневе они превращают эту славу в проклятие и отраву, подтачивающие все нравственные силы человека. И действительно, если б смерть не вмешивалась в это дело или, что еще лучше, если б самая жизнь и общество не были настолько разумны и не предавали бы скорому забвению скоро преходящее светило и таким благодетельным, хотя и прискорбным, способом не тушили его, то, по всему вероятию, многие из славных мужей, а еще более многие из славных жен кончали бы свое существование в сумасшедшем доме.

Вот что 4 мая 1789 года видела г-жа Сталь из окна на главной улице Версаля, когда процессия депутатов двинулась из церкви Богоматери в церковь Св. Людовика, чтоб присутствовать при обедне и затем при открытии собрания государственных чинов. «Между дворянами, избранными в депутаты третьего сословия, заметнее всех выдавался граф Мирабо. К мнению, сложившемуся о его гениальных дарованиях, примешивалось еще тревожное чувство, возбужденное его безнравственностью, а между тем эта самая безнравственность уменьшала то влияние, которое он производил своими изумительными дарованиями. Этого человека нетрудно было различить в толпе: своими огромными черными волосами он выделялся из толпы; казалось, сила его заключалась в них, как у Самсона. Его лицо было еще выразительнее от своего безобразия, – вся его фигура дышала какой-то беспорядочной мощью, но мощью, свойственной только одному народному трибуну».

Здесь не место писать историю Мирабо в первые месяцы революции, но она, во всяком случае, заслуживает описания. Конституционное собрание с ропотом выслушало его имя, когда оно впервые было провозглашено, не умея даже объяснить причину этого ропота. А между тем человек, имя которого они встретили с недоверием, был возвышенный конституционалист, без которого у них не было бы и конституции. Его деятельность в этом эпизоде всемирной истории крайне замечательна. Он был тут единственной силой, не имевшею соперников, и благодаря этой силе ему удалось спасти существование конституционного собрания именно в один из тех моментов, когда решается судьба целых столетий.

Королевская декларация от двадцать третьего июня была обнародована: в ней упоминалось о военной силе и приказывалось собранию разойтись. Бастилия и эшафот, может быть, ожидали ослушников. Мирабо отказывается повиноваться королевскому распоряжению, возвышает свой голос, чтоб воодушевить пораженное паническим страхом собрание. Обер-церемониймейстер де Брезе входит в залу и повторяет приказ короля разойтись. «Господа, – говорит де Брезе, – вы слышали приказ короля?» В ответ на это Мирабо сказал вечно памятные слова: «Да, мы слышали заученные фразы короля, а так как вы не можете быть переводчиком его мнений, не имеете ни места, ни голоса в нашем собрании, то и не имеете никакого права напоминать нам о приказе. Ступайте и скажите тем, которые вас прислали сюда, что мы здесь по воле народа и нас можно выгнать только штыками».

А между тем этот великий момент сам по себе принадлежит к числу его менее замечательных подвигов. Он видел в революции материал и силу, а не формулу. Когда бесполезные Сиэсы и конституционные педанты с большими усилиями и не меньшим шумом созидали свою величественную бумажную конституцию, длившуюся одиннадцать месяцев, – этот человек обращал внимание не на фразы и «общественные договоры», а на вещи и людей. Он знал, что делать, и тут же приступал к делу. Он выгоняет за дверь Брезе, считая это необходимым. «Мария-Антуанетта в восторге от него», когда он является к ней, он человек революции, пока жив, вожак ее и, по нашему мнению, только с жизнью утратит это достоинство. В нем одном заключалась способность быть вожаком, потому что разве не видели мы, как тщательно готовила его судьба к делу, которое теперь в его руках? Желчный «друг человечества», знал ли ты, что делал, когда ссылал своего сына на остров Ре и в замок Иф, стараясь убить в нем собственное сознание и превратить его в свое другое «я»? Нам остается упомянуть еще, что маркиз пережил победу сына над судьбой и людьми и радовался этому. Сидя у камина в Аржантале, близ Парижа, он до последней минуты продолжал производить свои меткие наблюдения над жизнью и умер за три дня до взятия Бастилии, именно в то время, когда совершился «всеобщий переворот».

Но наконец и двадцать три месяца прошли. Г-жа Сталь еще 4 мая 1789 года видела римского трибуна и Самсона с его длинными волосами, а 4 апреля 1793 года уже потянулась погребальная процессия, занявшая чуть не целую географическую милю. Министры, сенаторы, национальная гвардия и весь Париж, – факелы, печальные звуки труб и барабанов, людские слезы и скорбь целого народа, скорбь невиданная, беспримерная, провожали Мирабо в последнее жилище. Прекратилась его деятельность, и он покоится с первобытными гигантами.

Роберт Бернс51

При наших социальных условиях ничего нет необыкновенного, если гениальный человек, подобно Батлеру52, «попросит хлеба и вместо него получит камень», потому что, несмотря на наше великое правило спроса и предложения, величайшего, совершенного дарования не оценивают люди. Изобретатель ткацкого станка может быть уверен, что он еще при жизни получит свою награду, автору же какой-нибудь оригинальной поэмы придется убедиться в противном. Не знаем, бросается ли эта несправедливость еще резче в глаза оттого, что воздаяние обыкновенно совершается после смерти. Роберт Бернс, по закону природы, мог бы жить еще долго, но его кратковременная жизнь была растрачена в тяжком труде и бедности, и он умер во цвете лет, жалкий и покинутый. Но теперь над прахом его возвышается красивый мавзолей, великолепные памятники воздвигнуты в честь него и в других местах, улица, где он выжил горькие дни, названа его именем, знаменитейшие литераторы гордятся быть его комментаторами и поклонниками, а перед нами лежит его биография, по счету уже шестая.