Чтение онлайн

Видно, сегодня у меня не лучший день.

Но подсчитывать потери некогда: разберусь потом, когда буду уверен, что выживу.

Звуки рукопашной стихают, из-за угла показывается Таланн, очень довольная собой.

– Ранена? – спрашиваю я.

– Кейн, – на полном серьезе отвечает она, – я же только разминаюсь.

Да, она же мастерица на разные впечатляющие фокусы, как же я забыл.

– Ты прямо находка, – слабеющим голосом говорю я.

Она пожимает плечами и улыбается мне так, что я сразу понимаю: не будь ее лицо измазано тюремной грязью, я бы ослеп.

Так, ступню между тем словно отрубили – не чувствую вообще. Зато икру колет так, словно в нее вгоняют крошечные булавки, добела раскаленные.

– Помоги мне встать, – командую я. – Хотя вряд ли я смогу идти.

Ее рука обхватывает мою руку – оружие к оружию, – и она с удивительной легкостью одним рывком ставит меня на ноги. Ее взгляд пронзает меня, точно удар копья. Когда же моя жена смотрела на меня так в последний раз?

Нет, нельзя об этом думать сейчас.

Колено сбоку мокрое и раздулось так, что стало похоже на сардельку в кожаной оболочке штанины; кости вроде бы целы, но из-за онемения и отека нога точно чужая.

Надо идти вперед и надеяться на лучшее.

Мускулистое плечико Таланн всовывается мне в подмышку, и девушка становится моим живым костылем. Рушаль с Ламораком на плечах стоит, качаясь, посреди коридора; Ламорак висит на нем, голова болтается, как у летчика-истребителя под конец двухдневного беспосадочного перелета.

Крики – ответ на призывы недавних жертв Таланн – долетают до нас спереди, со стороны Ямы.

Таланн бросает взгляд сначала на Рушаля, по бледному лицу которого текут капли пота, затем на мое колено:

– Нам их не обогнать.

– Ни фига, прорвемся. Ламорак, нам нужна помощь. – Я беру его за плечо и легонько встряхиваю. – Эй, очнись, парень. Сейчас сюда сбежится стража. Можешь их как-нибудь отпугнуть?

Он смотрит на меня так, словно не видит:

– Немного. Мм… почти ничего… мечники, знаешь… паршивые колдуны…

Я снимаю руку с плеча Таланн и изо всей силы закатываю ему оплеуху раскрытой ладонью:

– Очнись! У нас нет времени, ты, сопливый мешок дерьма! Соберись, или я перережу тебе глотку, и мы попытаем удачи без тебя.

Проблеск сознания появляется в его глазах, кривая ухмылка изгибает губы.

– Легко быть крутым… с безоружным человеком со сломанной ногой… Ладно, я кое-что придумал.

Он резко встряхивает головой, как будто будит себя:

– Только следите за этим… моим конем… а то я не могу направлять его и… еще этим дерьмом заниматься.

– Не боись. – Я вытягиваю из потайных ножен в районе ребер длинный боевой кинжал, при виде которого бледный призрак интеллекта начинает просвечивать сквозь физиономию Рушаля. Я сую ему под нос острие кинжала. – Это – твоя шпора. Постарайся, чтобы она как можно реже втыкалась тебе в бок, да?

Рушаль дышит тяжело, с присвистом, нечленораздельно бормочет что-то себе под нос, и мы все вместе хромаем вглубь Донжона, а впереди нарастает топот сапог.

Они как раз между нами и Ямой, так что мы сворачиваем, чтобы обойти их кругом. Время от времени Ламорак бормочет: «Угол», и мы делаем поворот; вдруг на нас выскакивает один из патрулей, но солдаты как сумасшедшие тычут пальцами совсем в другую сторону и всей гурьбой устремляются прочь, в коридор, перпендикулярный нашему. Не знаю, что за Иллюзию замутил Ламорак, но она явно работает.

Теперь уже весь Донжон звенит от криков стражи; солдаты то зовут друг друга, то орут друг на друга; командиры отдают противоречивые приказы и спорят о том, куда мы пошли. Короче, все идет отлично, но есть одна беда: стражи слишком много, а Ламорак слабеет и теряет связь с реальностью.

Все чаще и чаще патрули показывают пальцами на нас. Это значит, что они видят нас, а не Иллюзию. Один даже пытается стрелять, но в самый последний момент Ламорак дергает головой, как нарколептик, и стража, снова запутавшись, пробегает мимо.

К представлению подключаются заключенные, разбуженные воплями стражи. Как все зэки мира, они забавляются, передразнивая охрану:

– Туда! Сюда! В другую сторону! У тебя что, глаза на жопе?

А то и просто вопят, чтобы утопить все прочие звуки в потоке несмолкающего шума.

Мы сворачиваем раз, еще раз, избегая встречи с патрулями, и наконец за очередным поворотом видим ровное зарево – это горят факелы в Яме.

Я гашу фонарь, который тащит Рушаль. В желтовато-розовом свечении Ямы его лицо кажется мне совсем серым и каким-то обвисшим – черт, да он выглядит хуже Ламорака. Грудь ходит ходуном, по щекам бегут слезы.

– Не могу больше, – шепчет он опять и опять и еще: – Не убивайте…

Да, я бы пожалел бедного ублюдка, если бы забыл, какому гнусному ремеслу он учился.

Кивком я приказываю остальным ждать, а сам, крадучись и прижимаясь к стенке, хромаю по дуге коридора к его устью, чтобы выглянуть наружу.

То, что я вижу, мне совсем не нравится.

Дверь в Шахту оказалась ровно на противоположной стороне, то есть в тридцати с лишним метрах от нас – таков диаметр Ямы. А это значит долгий кружной путь по балкону, к зеленым от старости двойным бронзовым дверям и заветной лесенке за ними – к тем нескольким ступеням, которые ведут в здание Суда.

А у дверей под прикрытием каменного парапета высотой по пояс стоят девять человек в доспехах с арбалетами наготове. Им наверняка приказано охранять дверь даже ценой своей жизни.

Тихо, так чтобы никто не услышал, я шепчу:

– Мы по уши в дерьме.

Может, еще не поздно передумать и бросить эту затею с побегом?

Но я оптимист в душе и в любом положении всегда вижу лучшее: хорошо, что нам хотя бы не придется пробиваться через Яму, битком набитую заключенными, вопящими и ухающими как черти. И лучше уж захлебнуться кровью, когда тебе пробьет легкое арбалетная стрела, чем попасть живым в Театр Истины.

Я крадусь назад, к тем, кто ждет меня в темноте.

– Таланн, ты не забыла, что я просил тебя передать Паллас Рил, если я не выберусь?

Ее лицо каменеет, она упрямо трясет головой:

– Я все забыла, и не трать время на то, чтобы повторять. Мы выйдем отсюда все, или не выйдет никто.

Вот настырная.

– Ламорак, слышишь меня?

Стеклянными глазами он смотрит куда-то поверх моей головы так, словно разглядывает нечто скрытое в камне. Я трясу его раз, потом другой, пока сознание наконец не начинает брезжить в его взгляде.