Чтение онлайн

— Да.

— А барин у вас — полковник — старый?

— Да.

— Вот таких президент и приказал заменять. Понял?

— Понял.

— Твоя розница барина знает?

— Нет. Всех набирал бригадир.

— Видишь, как хорошо. Значит для вас сверху все останется как и было, только наденут новую шапку. Эти деньги, — Кузьма тряхнул сумкой, — пойдут в зачет. Понял?

Инкассатор закивал и промычал нечто похожее на согласие.

— Машина твоя или охранника?

— Его.

— Тогда помоги его внутрь сунуть. И уходим. Пусть с ним менты разбираются. Завтра приходи на место как положено. К тебе подойдут, все объяснят и дадут другого охранника. Не лопуха. Понятно?

Боже, только полный болван не поймет, что ему оставили жизнь и не закивает в ответ согласием.

Ничего об этом не зная, Алексей сидел дома и попивал свой вечерний чай.

Утром, собираясь а службу, генеральный прокурор Геннадий Михайлович Муратов ощутил легкое недомогание. Он вышел на крыльцо своей, недавно достроенной дачи, по привычке хотел вдохнуть полной грудью свежий воздух, тянувший с выстывшей за ночь речки Истры, как вдруг понял — что-то ему мешает дышать. Тугой комок подкатился и застрял возле желудка, а тупая жмущая спазма — то усиливаясь, то ослабевая — прокатывалась влево вверх к плечу.

Отец Муратова — Михаил Николаевич, полковник Советской Армии скончался от прободения язвы в пятьдесят восемь лет. Случись несчастье в городе, отца можно было спасти, но оно произошло на даче и ему ничем помочь не удалось.

С той поры Геннадий Михайлович настороженно относился к поведению своего желудка и остерегался неприятностей, которые тот мог доставить.

Стоя на крыльце и глядя на чистое голубое небо, кое-где тронутое мазками облаков, Муратов осторожно поглаживал грудь и живот, но неприятные ощущения не проходили.

Служебная машина со спецсигналом, маячком-мигалкой, спецномером, короче со всеми неистребимыми остатками привилегий номенклатуры социализма, ждала хозяина у ворот.

Муратов прошел к ней, сел на заднее сиденье, мрачно бросил шоферу: «В город», и тот понял — шеф не в духе. Не оборачиваясь, спросил:

— В прокуратуру?

— В поликлинику.

Терапевт, предупредительная и внимательная Маргарита Ивановна, осмотрела, простукала и прослушала пациента.

— Нет, Геннадий Михайлович. Это не желудок. Это сердечко.

Кардиограмма подтвердила её диагноз.

— Вам бы полежать, — посоветовала врачиха, хотя прекрасно знала — подобные советы воспринимаются больными, только в случаях, когда те и сами уже не могут не лечь. — У вас явное переутомление.

Лекарство, полученное в аптеке, сняло спазм и Муратов с облегчением приказал водителю:

— К себе.

Секретарша — женщина средних лет, не отличавшаяся особой красотой (шашни Муратов на службе не заводил) встретила шефа с обычной заботливостью:

— Изматываете вы себя, Геннадий Михайлович. Вам бы отдохнуть…

— Что поделаешь, Зинаида Федоровна, служим-с…

Муратов прошел в кабинет, постоял у двери, огляделся. Сердце немного успокоилось. Видимо права была врачиха — это от переутомления. Хотя определение страдало некоторой неточностью. Он просто загнал себя, как загоняют лошадь, которую впрягли в телегу с непосильной поклажей и направили в грязюку, заставляя изо всех сил тянуть груз. Именно в грязюку. Потому что она сейчас повсюду, куда ни глянь. Ее замесили и продолжают месить те самые люди, которые ещё недавно орали о необходимости восстановления законности в России в полном её объеме. Вот и сейчас ему предстояло влезть в дело, от которого несло дерьмом…

Обычно просторный и светлый кабинет от одной мысли об этом показался Муратову мрачным и угрюмым. Что-то давящее господствовало в его атмосфере.

Муратов ещё раз огляделся, стараясь понять, что создает здесь нездоровую атмосферу.

Встретился глазами с мертвенным тупым взглядом президента, хотя на портрете тот в целом выглядел благожелательно и бодро. Художник придал ему черты человека мыслящего, уравновешенного и не оставил в облике ничего, что видел Муратов, встречаясь с главой государства один на один — его чванливость, презрение ко всем, кто стоит рядом и уж паче чаяния к тем, кто находится ниже.

Но главное не в том, каким был президент на портрете и в действительности. Главное — здесь, в этом кабинете не должно было бы быть самого портрета. На каждой стене в рамке тут необходимо поместить Конституцию, чтобы все знали — прокуратура служит не личностям, а закону.

Тем не менее, оставшийся в наследство от предшественника портрет продолжал оставаться в кабинете генерального прокурора и распорядиться вынести картину Муратов не мог набраться смелости. Он знал — это сразу подметят, истолкуют по-своему и доложат президенту, который в любом ему не понравившемся действии подчиненных видел заговоры и подкопы под свою власть.

Постояв у двери, Муратов зажег свет, прошел к сейфу, открыл его. Прежде чем взять с полки синюю тяжелую папку, тяжело вздохнул. Потом подошел к столу, и ещё не садясь в кресло, нажал клавишу интерфона. Повернул лицо к аппарату, сухим отчужденным голосом сказал:

— Я никого не принимаю.

— Тут ждет Катков.

Зинаида Федоровна ничего не просила. Она только докладывала, что в приемной, соблюдая такт, находится первый заместитель Муратова, которому предоставлено право посещать шефа в любое время. Муратов болезненно скривил губы.

— Попросите Петра Анисимовича зайти через час. У меня срочное дело.

Петр Анисимович Катков должен был слышать весь разговор, и хотя решение генерального для него оказалось малоприятным, обязан принять эту данность.

Муратов выключил интерфон, открыл твердый футляр очечника, вынул из него очки в тонкой золотой (не золоченой, а именно золотой) оправе. Затем осторожно, будто боясь обжечься, раскрыл корочки папки.

Первое, что он увидел, была черно-белая фотография размером тринадцать на восемнадцать. Объектив аппарата запечатлел интерьер просторного помещения, громадный камин на заднем плане. Поленницу березовых дров рядом с очагом. Огонь в жерле топки. Перед камином большой стол. На нем хорошо просматривалась батарея бутылок с напитками разных сортов — коньяк, водка, виски. Фрукты. Ваза с пироженными…

Но внимание приковывало другое. На роскошном огромном диване, стоявшем у стены слева, сидела пара — абсолютно голые мужчина и женщина. Точнее, на диване, раздвинув ноги, сидел мужчина. Женщина нашла место на его коленях. Было ясно видно, что она не свободна в своем положении. И не потому что мужчина держал её руками за талию. Некий незримый телесный стержень, соединял их в единое целое. Лицо мужчины искажала сладострастная гримаса, глаза тупо таращились.

Муратов тяжело вздохнул и устало откинулся на спинку кресла.