Чтение онлайн

Валерий почувствовал, как его сердце упало, когда он прочитал последнее предложение. Даже в далекой Британии было ясно, что заниматься политикой в Риме при императоре Нероне может быть так же опасно, как идти в ночной патруль в силурских болотах. Его отец процветал благодаря дружбе с императором Тиберием, но это было давно. Он пережил Калигулу, только потому что, вернулся в поместье и решительно игнорировал уговоры каждой конкурирующей фракции. При Клавдии наступило короткое возрождение, которое закончилось каким-то неосторожным поступком, который его отец никогда бы не стал обсуждать, и который оставил в нем стойкую ненависть к вольноотпущеннику старого императора, Нарциссу. Сейчас было не время возвращаться в политику. Проблема была в том, что Луций считал, что у него есть друзья при дворе.

«Буквально на днях у меня была очень приятная встреча с твоим старым учителем Сенекой, и он ввел меня в курс событий в Риме и в сенате.» Валерий застонал. Мальчиком он учился у великого человека, и теперь философ владел поместьем в долине, соседней с его отцом. Сенека, которому чуть за шестьдесят, мог быть замечательным собеседником за обедом, веселым и эрудированным, придумывая аргументы, которые могли вывернуть человека наизнанку и заставить его спорить с самим собой. Он также был безрассуден и опасен, для знакомства. Одно слишком умное замечание лишило его покровительства Калигулы и легко могло стоить ему жизни. Однако как раз в тот момент, когда его звезда снова взошла, вопиющая связь с сестрой ныне покойного императора, Юлией Ливиллой, привела к тому, что он был отправлен в изгнание ее дядей, преемником Калигулы, Клавдием. Жена Клавдия Агриппина спасла его от безвестности на Корсике, чтобы обучать ее сына, и теперь тот же самый сын правил империей, а Сенека сидел рядом с ним. «Сенека советует тебе немедленно подумать о том, чтобы покинуть Британию – по его словам это можно устроить, – и возобновить свою юридическую карьеру. Похоже, наша островная провинция не оправдала ожиданий Императора. Он видит только огромные траты без ощутимого результата, и только его уважение к достижениям покойного отчима поддерживает его интерес. Мой друг опасается, что проценты не могут быть бесконечными. Он намекнул, что, если бы у меня были инвестиции в Британии, было бы разумно отозвать их и направить в другое место. Но мое единственное вложение — это ты, сын мой.» Валерию представилось, что он видит пятно на письме там, где упала случайная слеза. «И мысль о том, что это вложение окончит свои дни на острие копья какого-нибудь дикаря, несомненно, сокращает срок пребывания в должности, и без того печально сокращенной явными тяготами, жизни...»

Затем последовал еще один эмоциональный шантаж, прежде чем письмо превратилось в список жалоб, направленных против погоды, рабов, достойных Гранты и Кроноса, которые были единственной причиной, по которой поместье оставалось прибыльным, цены на оливковое масло, которые упали, и цены на корма для скота, которые взмыли вверх.

Валерий отложил письмо, не дочитав его, зная, что оно, несомненно, закончится еще одной мольбой о его возвращении в Рим. Но мысли его были сосредоточены на содержании. Амбиции старика и так беспокоили, но как насчет намеков на большую политику? Мог ли Нерон действительно думать о том, чтобы покинуть Британию? Казалось невероятным, что такие огромные инвестиции в золото и кровь могут быть отброшены так легко. Нет, это было невозможно. Он был здесь, в Колонии, осязаемым доказательством того, что Британия – это Рим. Город с именем императора и храмом бога-императора в его сердце. И предложение Сенеки, чтобы Луций отозвал свои несуществующие вложения: как это согласуется с тем, что он слышал об огромной доле, которую философ имел в провинции? Нет, его отец, должно быть, неправильно понял.

Позже Валерий отправил Лунариса доставить мечи и щиты в арсенал ополчения. — Затем можешь отнести лопаты второй центурии на Вентскую дорогу. Ты должен вернуться к ночи. Хорошо выспись. Мы идем на охоту утром.

Лунарис одарил его взглядом старого солдата. — Охоту?

— Ты сказал, что тебе скучно чинить дороги.

— Это зависит от того, на кого мы будем охотиться.

— Кабан, я думаю.

Легионер просиял. — И мы едим то, что убиваем? Где?

— В поместье Лукулла, бритта, августала храма Клавдия.

Лунарис нахмурился. — Ты уверен, что тебе нужен только кабан?

Теперь настала очередь Валерия выглядеть обеспокоенным. — Почему? Что ты слышал?

Здоровяк пожал плечами. — Просто болтовня в палатке. Вы были там, у бритта, на днях, и квестор Петроний что-то вынюхивал, задавая вопросы.

— Тебе следовало проткнуть этого ублюдка. Какие вопросы?

— Это то, что интересует вас, придурков. Кто ваш отец. Есть ли у вас друзья в высших кругах. Спросите центуриона Криспина. Я узнал это от его писаря.

— С которого спущу кожу, если узнаю, что он имеет к этому какое-то отношение.

Лунарис спрятал улыбку. Он знал, что Валерий был не из тех офицеров, которые приказывают выпороть солдата. Молодой трибун был человеком, которого легко было полюбить, и они сблизились настолько, насколько могут сблизиться люди их очень разных классов на медленном обратном пути из Лондиниума. Валерий привязал свою лошадь к повозке с волами, и большую часть пути они шли вместе. Несмотря на всю свою древнюю родословную и высокое образование, трибун в душе был деревенским парнем. Он указал на животных и знаки животных, которых Лунарис, выросший в гноящихся закоулках в долинах между семью холмами Рима, никогда бы не увидел без его помощи. Гладкая выдра, скользящая по глубине речного пруда с серебристыми пузырьками, струящимися из ее боков, и застенчивая лань, выглядывающая из тени придорожной рощицы. Старая лиса-собака, которая перешла дорогу прямо перед ними с одним из своих детенышей во рту. Лунарис, в свою очередь, рассказывал о том, как выживал благодаря своей смекалке среди детских банд Vicus Bellona в Субуре, ловко воруя яблоки или привлекая внимание пекаря, пока быстроногий сообщник крал буханку, которую они потом делили. К тому времени, когда они прибыли за ворота Колонии, они стали друзьями, что дало Лунарису некоторую свободу действий, когда они были одни. Но он был легионером, а Валерий был офицером легиона, и были пределы, которые оба понимали.

— Мне лучше уйти, если я должен вернуться к темноте, командир, — предложил он.

Валерий отмахнулся от него и направился к западным воротам. Ювелирная лавка была частью виллы, выходящей на главную улицу, недалеко от особняка Лукулла. С дороги она выглядела не очень, но внешний вид мог быть обманчивым. Такая вилла может занимать целый городской квартал с лабиринтом из десятков смежных комнат и дворов за невзрачным фасадом. Скорее всего, она было менее грандиозной – Корвин не произвел на него впечатление человека, которому нужно выставлять напоказ свое богатство, – но, безусловно, достаточного, чтобы показать, что бывший оружейник мудро вложил свою пенсию и свои таланты. Эта мысль напомнила Лукулла, а от Лукулла – Петрония. Несомненно, у него были свои причины задавать вопросы о скромном заезжем трибуне, но интерес квестора посеял семя беспокойства.

Корвин ждал его в лавке, как они и договаривались. — Надеюсь, ваше дело в Лондиниуме успешно завершено, — вежливо сказал он.

Валерий упомянул о новеньких мечах и щитах, которые он получил от интенданта в городе, и лицо ювелира просветлело. — В мое время тебе бы это не сошло с рук, но, клянусь бородой Марса, я благодарю тебя за это. Это дюжина ржавых шипов, которые называют себя гладиями, которые мне больше никогда не придется затачивать, и дюжина щитов, годных только для тренировочной площадки, которую я могу заменить.

Валерий улыбнулся. — Работа завершена? — спросил он, меняя тему.

— Так и есть, — сказал Корвин. — Он у меня здесь. — Он потянулся к верхнему ряду шкафа с множеством ящиков позади себя и вытащил кожаную сумку, которую положил на стойку между ними. — Надеюсь, это вас удовлетворит. — Он дернул завязки сумки и высыпал содержимое себе на руку. — Я мог бы сделать что-нибудь потоньше – возможно, добавить цепочку – но время…

— сказал он извиняющимся тоном.

— Нет. Это именно то, что я хотел.

Это было идеально. На тонком шнурке из мягкой кожи свисала крошечная фигурка атакующего кабана, выполненная золотом, копия эмблемы, украшавшей щиты Двадцатого. Мастерство было удивительно тонкое, и Валерий едва мог поверить, что оно было создано массивными руками мастера, которые его держали. Подвеска сияла блеском, который противоречил ее размеру, и была предметом невероятной красоты. Это стоило ему месячного жалованья и стоило каждого сестерция, потому что не выглядело бы неуместно на шее королевы. Он надеялся, что к завтрашнему вечеру она будет висеть у Мейв.

— Поздравляю тебя, — сказал Валерий. — Работа самая изысканная, лучшее, что я когда-либо видел. Но как…

Корвин мог оскорбиться, но он только рассмеялся. — Иногда человек всю жизнь кует мечи, но в глубине души знает, что у него есть умение создавать более тонкие вещи.

Валерий заплатил оговоренную сумму, а Корвин аккуратно положил ожерелье обратно в кожаный мешочек. — Вашей даме очень повезло. Скажите ей принести его сюда, и я сделаю для него цепочку. Бесплатно. Я не забыл твоих красивых новых мечей. Но, конечно, она будет в Риме?