Чтение онлайн

— «Черепаха», — снова закричал Валерий. — Мы должны сформировать «черепаху».

На мгновение на усталых чертах появилось понимание, и Фалько оглядел уменьшающуюся группу своих ветеранов. Валерий понял момент принятия решения. Маленький торговец вином втянул живот под потрепанной кольчугой и вытянулся по стойке смирно.

— Боюсь, что это приказ, которому я не могу подчиниться, трибун, — сказал он. — Мы, старики, прошли сегодня столько, сколько смогли. Мы останемся там, где стоим, и дадим вам столько времени, сколько сможем выиграть ценой наших жизней. Собери своих безбородых детей и отведи их туда, где они могут принести больше пользы.

— Нет, — отчаянно закричал Валерий, когда его друг отвернулся.

Фалько оглянулся через плечо и очень неторопливо сказал: — Выведи их, Валерий. Поторопись. У вас есть только минуты. Я не могу дать вам больше.

Он хотел остаться и умереть вместе с ними, но предстояла еще одна битва, и Лунарису понадобится его помощь. — Подразделения Лондиниума! Ко мне! Построиться «черепахой».

Реакция была автоматической и незамедлительной, панцирь черепахи сомкнулся над ним и вокруг него. Их осталось около ста тридцати, все они тяжело дышали, многие были окровавлены или хромали.

Прежде чем присоединиться к первой шеренге строя, он в последний раз огляделся. Ветераны теперь едва держали свои щиты, а рука любого человека с мечом устала бы после сорока минут тяжелого боя, но ополчение Фалько продолжало сражаться. Бритты оттеснили фланги, и то, что раньше было линией обороны, превратилось в небольшой очаг из рубящих, хрюкающих, пропитанных кровью уцелевших. На южном конце кармана осталось одно отверстие, похожее на горлышко амфоры, но быстро сужающееся. В двадцати футах от него Фалько сформировал небольшой отряд из дюжины раненых и измученных людей у входа в брешь. Валерий услышал, как он крикнул, требуя последнего усилия, и, когда он занял свое место перед черепахой, старый торговец вином поймал его взгляд и, отсалютовав в последний раз, повел своих людей в отчаянную атаку, которая раздвинула брешь на несколько драгоценных футов.

— Сейчас, — крикнул Валерий. — Бегом, к северным воротам. Ни за что останавливаться!

Как один, сто тридцать пар ног начали бить со всей оставшейся силой, и бронированный панцирь прорвался сквозь заслон воинов в сторону Колонии. Оказаться внутри черепахи после непрекращающегося шума битвы означало попасть в мир теней, где бойня за щитами представляла лишь слабый интерес для тех, кто находился внутри. Шум сражений и смертей превратился в приглушенный рев, а атмосфера была похожа на переполненную сауну, в которой сидят окровавленные безумцы с дикими глазами, воняющие страхом и содержимым их грязного белья, кашляющие, блюющие и проклинающие богов и самих себя. Здесь, даже когда ноги спотыкались о лица мертвых друзей, можно было поверить в выживание, что еще несколько минут назад казалось нелепым.

— Они выберутся?

Валерий оглянулся через плечо и увидел, что человек позади него в черепахе был Грацилис, крепкий кампанец. Удар меча сильно помял его шлем, а на одной щеке образовалась рваная рана, вероятно, от острия копья, направленного ему в глаза. Она все еще сильно кровоточила, но Грацилис игнорировал это.

— Нет, — проворчал он, когда что-то ударилось о внешнюю сторону его щита. Он слышал, как Грацилис шепчет что-то вроде молитвы, но у него не было времени на молитвы. Трава под его ногами превратилась в металлическое дорожное покрытие, и он быстро прикинул. — Осталась половина, — крикнул он, и строй изменил направление на сорок пять градусов. — Держите щиты поднятыми, а ноги двигающимися. — Импульс был всем. Они поднимались по пологому склону через ворота в Колонию. Если он был прав и бой не позволил бриттам приблизиться к воротам, они должны были добраться до вершины холма, где находились бы всего в двухстах шагах от храмового комплекса. Но теперь каждый шаг был мучением. Огонь горел в его икрах и бедрах, а нижняя часть спины, казалось, была сломана. На щите, который никогда не был легким, казалось, сидит дюжина мужчин, и он потерял всякую чувствительность в левой руке и плече. Люди вокруг него стонали и кричали, призывая свои тела к усилию, которое должно было выйти за пределы человеческих возможностей. Безжизненно. Он чуть не вскрикнул от облегчения. Дорога была ровной. — Осталось двадцать с половиной шагов. — Голос у него был хриплый, хриплый. — Уже недалеко, мои «мулы». Только одно последнее усилие.

Он рискнул бросить взгляд между щитами вперед, и ужас увиденного чуть не лишил его ног последней силы. Сотни повстанцев устремились от западных ворот к храмовому комплексу. Они оказались в ловушке. Он боролся с паникой, пока его мысли метались в поисках другого выхода, но его не было. Они не могли повернуть назад. Если бы они стояли и сражались, то были бы уничтожены. Был только один ответ. Это было невозможно, но это нужно было попытаться сделать или умереть.

— Они впереди, и, если они остановят нас, нам конец, — кричал он. — Увеличьте темп и убейте любого ублюдка, который встанет у вас на пути. Сейчас!

Бритты на decumanus maximus не были элитными воинами, с которыми ветераны столкнулись на мосту; они были фермерами и колесными мастерами, плотниками, гончарами и кузнецами, составлявшими сердце армии Боудикки. Обычные люди, не бойцы, но готовые сражаться, а не падальщики и предатели, которые придут, когда все будет кончено. Тысячи из них перешли реку и обошли битву на лугу, и теперь они искали мести в Колонии за годы унижений, которые они перенесли от рук римлян. Они уничтожали все, что было способно к разрушению, независимо от его использования или ценности. В ярости они били что-нибудь безобидное, старый диван или брошенную кровать, как будто уничтожая неодушевленный предмет, они убивали создавший его мозг, руки, сотворившие его, и тело, лежавшее на нем. Как ни странно, хотя многие несли факелы и в воздухе стоял сильный едкий запах дыма, горело еще не так много городских зданий. Черепичные крыши и обмазанные известью стены казарм и домов не поддавались никаким случайным попыткам поджечь их. Потребовалось бы нечто большее, чем небрежно брошенный факел, чтобы превратить Колонию в ад.

Но ничто так не привлекало их сильнее, чем храм Клавдия, символ римской власти и римского господства, осквернителя священной земли и узурпатора истинных богов, губителя королей и разрушителя надежд.

Черепаха врезалась в тыл первой рассеянной группы, и мечи переднего ряда рубили любого человека, стоявшего перед ними, или просто поваливали их на землю, где подкованные железными гвоздями калиги врезались в недоверчиво повернутые лица. Ее называли «черепахой», но изумленным наблюдателям из дверей и окон улицы она казалась скорее бронированной галерой, прокладывающей себе путь через человеческое море, оставляющей за собой груду мертвых и умирающих и сопровождаемую неземным грохотом, как будто сотня щитов одновременно ударялась о сотню деревьев. Ближе к ненавистному храму улица становилась более многолюдной и логика подсказывала, что сама масса бриттов должна замедлить черепаху, но сила ног, закаленных тысячами миль марша и движимых ненасытным желанием выжить, каким-то образом поддерживала скорость. За своим щитом в духоте внутри Валерий чувствовал, что его разум опустел, а измученное тело принимает темп боевой линии. Кричащее небритое лицо появилось и исчезло в кровавом месиве. Удар копья был встречен сплошной стеной щитов. Умирающий, извивающийся у него под ногами, был убит быстрым ударом в горло. Мир замедлился, но его собственная реакция ускорилась, и казалось, что боги маршируют на его стороне, потому что теперь он был вне страданий, в месте, где никто не мог причинить ему вреда. Его тело было оружием войны, но в его центре был только мир. Это было самое прекрасное чувство на свете, и оно, казалось, оно продлится вечно, но всего несколько мгновений спустя голос, который он не хотел слышать, прокричал ему в ухо

— Господин, храм.

Невольно его разум вернулся в реальный мир, мир боли, и он понял, что перед ними ничего нет. Слева чудесный мучительный скрип открывающихся ворот звучал как дар жизни. Все еще в строю с поднятыми щитами он повел выживших в битве у моста сквозь стены храма Клавдия.

За воротами черепаха превратилась в сгорбленную кучку измученных мужчин. Валерий прислонился спиной к стене с закрытыми глазами. Он слышал возгласы одобрения, но ему было все равно. Он был жив. На данный момент этого было достаточно.

Он снял шлем и провел пальцами по влажным густым волосам, наслаждаясь ощущением прохладного воздуха на голове и шее. Пот ручьем бежал по его спине, и казалось, что он плавал в тунике. Кто-то сунул ему в руку бурдюк с водой, и он вдруг понял, как хочет пить. Когда он в последний раз пил или ел? Его мозг не хотел, чтобы он знал, но, когда он поднес кожу к губам, прохладная, затхлая жидкость, казалось, мгновенно впиталась в его мозг, и бурдюк опустел прежде, чем его пересохший от пыли рот успел извлечь пользу. Он открыл один глаз. Лунарис стоял над ним, очерченный силуэт на фоне солнца, которое все еще было низко и на востоке. Казалось невероятным, что с рассвета прошло меньше двух часов.

— Хлеб? — Рука, похожая на лопату, появилась из яркого света и протянула большой кусок грубого крестьянского хлеба. Он взял его и откусил, не обращая внимания на пшеничные зерна, твердые, как гравий, которые грозили сломать ему зубы.

— Еще воды, — пробормотал он и швырнул бурдюк в нависшую над ним темную массу.

Он знал, что они только оттягивают неизбежное, но все, чего он хотел, это лежать здесь, у этой стены, подставив лицо солнцу. Пусть кто-то другой будет командовать. Лунарис протянул ему еще один бурдюк, и он жадно выпил, на этот раз наслаждаясь ощущением воды во рту и позволяя ей медленно стекать в горло.