Чтение онлайн

Наконец, я предложила ей принять на себя роль учительницы и выслушать свои собственные слова из роли. Ира села на стул, а другой человек из группы снова повторил те же самые претензии.

Я спросила, как ей в роли учительницы слышать это. «Учительница» ответила: «Я не признаюсь, но я себя чувствую какой-то загнанной в угол. Меня к стенке прижали, но я до последнего не признаюсь. Я сильно сопротивляюсь. Но где-то в глубине души – да, я признаю, что я не в норме».

Когда мы с Ирой закончили эту работу, остальные участники поделились своими чувствами: они очень сопереживали ей, чувствовали огромное напряжение, одна женщина призналась, что была тронута настолько сильно, что в какие-то моменты почти не дышала; сейчас все они испытывают облегчение. Ирина ответила, что тоже испытывает теперь огромное облегчение, и только по его силе понимает, насколько много напряжения было в ней во время работы.

После группы я шла и вспоминала свою учительницу математики, классную руководительницу. Только месяц назад мы навестили её с двумя моими подругами. Я не видела её два десятка лет – и вот мы пришли в гости и пробыли с ней целый вечер. Я думала о том, как много нежности и признательности я чувствую по отношению к ней. Вспомнила, как задала ей вопрос: что она думает о людях после того, как всю жизнь проработала учителем? А она ответила – не совсем на этот вопрос, но с чувством: что если бы снова начать жить, она снова стала бы учителем, настолько она любит эту работу.

Так сложилась, что некоторое время спустя я оказалась на одном бизнес-мероприятии, где Ирина представляла свою работу, то есть именно тем и занималась, что «предъявляла свой продукт». Нельзя сказать, что всё шло гладко, она волновалась, сбивалась, нервно смеялась, иногда отвечала невпопад… Но все-таки она делала это – запрет, вызванный когда-то стыдом, если и не исчез окончательно, стал влиять на ее жизнь гораздо меньше.

Вы помните историю «Снегурочки» Островского? Девушка не умеет любить, просит Весну дать ей любви, влюбляется и тает. Для меня в школе это был сюжет немыслимой силы. Я не подозревала, что такое бывает на самом деле.

Первое признание «не умею любить» я услышала во время учебы в институте, на учебной группе. Помню, я прямо задохнулась, как же так, не может быть! Но человек спокойно объяснил: не рождается никакого волнения, ни тепла, ни счастливых фантазий, ничего. Вижу и слышу, как другие рассказывают о любви, а сам не могу. Мне понадобилось время, чтобы поверить в то, что он говорит правду.

На очередном семинаре о запрете проявляться на сессию в кругу вышла молодая женщина, назовём её Татьяна, и сказала, что у неё «запрет любить». Я переспросила: «Вы не можете проявлять любовь или чувствовать её?» Она сказала: «Именно чувствовать».

Я стала расспрашивать, сколько она помнит себя в таком состоянии, было ли когда-то другое. Она сказала, что это началось, кажется, лет в десять, а до того она умела любить. Я спросила, что произошло такого в её десять лет, что могло быть связано с такой переменой. Она не могла ничего вспомнить, но сказала, что сама перемена произошла в отношениях с папой. Мы договорились, что она покажет сцену обычного общения с отцом.

Таня показала, как она сидит на диване, смотрит телевизор. Вечер, папа пришёл после работы и входит в комнату. Папа спрашивает её: «Как жизнь?» Она отвечает ему: «Нормально». При этом, когда она видит его, она радуется, она его любит. Он задаёт ей следующий вопрос: «Какие новости?» Я вижу, что улыбка сходит с лица Тани, спрашиваю, что она чувствует. – «Разочарование. Я ожидала, что что-то изменится, что он наконец проявит тепло и любовь ко мне, но этого не происходит».

Когда Таня была в роли отца, она сказала, что чувствует пустоту, а это чувство часто возникает в связи с утратой или с тем, что человека не любили. Из роли отца она объяснила, что в многодетной семье было не до любви. Дальше отец заговорил о своем отце, Танином дедушке, который в 17 лет был угнан немцами в плен, питался там опилками, еле выжил. Он вернулся домой, женился, у них с женой родились дети, а потом он рано умер от рака. Таня запомнила бабушку женщиной, которая все время страдала.

Я решила дать Тане возможность поговорить с дедом, которого она никогда не видала (что интересно, на роль деда она взяла женщину с запретом общаться с мужчинами).

Таня представила, как они с дедом сидят на скамейке рядом с бабушкиным домом. Она сказала дедушке, что помнит его и очень сильно переживает о том, как они страдали с бабушкой, как рано он ушёл. А дед стал говорить ей, что он знает о ней и любит её. Хочет, чтобы она была счастлива. Что если она будет только страдать, она никому этим не поможет.

Татьяна чувствовала злость от того, что произошло с дедом, у неё сжимались кулаки, но она не знала, что с этим делать, на кого злиться. Злиться ведь не на кого, просто так сложилась жизнь!

Тут я объяснила, что когда злость рождается, важно её выразить. Таня принялась бить кулаками воздух. Я предложила группе присоединиться; обычно все по-разному реагируют, но в этот раз все встали и вместе с ней заколотили по воздуху. Даже ветер в комнате поднялся.

Находясь в своей собственной роли, Таня сказала, что ей хочется обнять дедушку. Она обняла женщину-«деда», и какое-то время они сидели, обнявшись. Я предложила группе дотронуться до них, просто чтобы почувствовать, что это значит – быть вместе. Общее движение – очень объединяющее.

Во время шеринга (обмена чувствами) все участники говорили о том, как они тронуты. Потом оставалось одно упражнение, я предложила Тане наблюдать, а не участвовать: все показывали взаимодействие со своим запретом, нужно было найти физический способ вывернуться из лап запрета, и все много смеялись. После все делились, и Таня сказала, что прямо любила их в этот момент, ей показалось, что в ней открылся какой-то источник.

А еще был один мужчина, пусть его будут звать Сергей, к которому мое внимание было приковано с самого начала этой группы. Сергей сказал, что у него запрет на общение с женщинами. Сначала мне казалось, что он будет так же активно принимать участие в работе, как остальные. Но упражнения шли одно за другим, и я видела, что Сергей не очень-то активен.

Например, когда я предложила участникам ответить на вопрос «какие семейные послания с темой можно/нельзя проявляться вы слышите от родных», люди вспоминали не очень-то веселые послания, вроде «ты должна быть полезной, а то будешь нахлебницей», «ныть нельзя», «не высовывайся», «мне за тебя практически всегда стыдно», а Сергей сказал – нет, у меня все было в порядке, мое послание – иди и общайся. После, во время драмы с Таней, он был единственным, кто не дотронулся до героини с дедушкой, когда они обнимались; он не стал вообще участвовать в телесном упражнении, и чем дальше, тем больше я волновалась – происходит ли что-то для него? Все ли возможное я сделала для того, чтобы для него тоже что-то происходило?

Потом был финальный шеринг, где он не ответил (опять единственный из всех) на один из вопросов, и тогда я спросила – произошло ли что-нибудь важное для него сегодня на тренинге? «Да, – ответил Сергей, – во время работы с Таней я понял, что моя проблема намного глубже, чем мне казалось».

И для меня это было о разрешении по-новому думать и, возможно, по-новому чувствовать.

Удивительно, насколько часто люди стараются не признавать, что они злятся. Этим они лишают себя возможности быть ясными и понимать правду о том, что происходит. Потому что если ты можешь поймать ощущение злости в тот момент, когда она возникла, это значит, что ты можешь понять, где нарушаются твои границы, можешь их оперативно, прямо сейчас регулировать. Например, пресечь вмешательство в твои частные дела. Или не дать кому-то занять твоё личное пространство больше, чем ты готов выдержать. Вплоть до того, чтобы не дать насиловать себя.