Чтение онлайн

Вспоминается мне тот момент, когда я получил ответ: "У нас нет ничего подобного, но мы можем предложить вам работу". У меня екнуло под ложечкой на мгновение от перспективы после 31 года отказаться от щита ученичества и быть обнаженным в мире, где от меня будут ждать, чтобы я стоял на собственных ногах и выполнял реальную работу. Я заколебался, нужно ли рассказывать об этом юноше — казалось, что это так далеко от его ситуации, но воспоминание настаивало на своем, и я рассказал. Двое других членов группы рассказали о похожих событиях в их жизни, и все мы поговорили о неизбежности для человека такого рода состояния перед шагом в мир работы. Послушав это все, молодой человек смог поделиться своей тревожностью, пережил и выразил ее более подходящим образом, нежели демонстрация симптома. Он оставил группу все еще в некоторой тревоге, но уже без опасности декомпенсации.

Как назвать эти разговоры про прошлое, да еще мое прошлое, в гештальт-терапии? Человеку нужны связность и значение, а не данные и не изолированные фрагменты сознавания. Ему нужно было понять что-то, что в нем происходит, это простые чувства, они не являются ни странными, не неестественными, — они составляют часть обычного человеческого опыта. Может, он не знал этого потому, что люди вокруг него были ему непонятны — такого рода знание могло придти только, если бы он видел людей целиком и в действии, — это он и увидел в нас. В более собранном состоянии он мог, наверное, обнаружить все это и в рамках более традиционной гештальтистской техники, но более собранный человек и не нуждался бы так отчаянно в этом знании!

Для людей с серьезными нарушениями может быть затруднительно принимать сознаваемое, так сказать, прямо. Чтобы быть усвоенным, оно должно приходить в человечески оформленных видах: в контексте всей жизни, — иначе сознавание невозможно увидеть. Достаточно цельный человек может принять осознанное в качестве изолированного фрагмента хотя бы на время семинара, и самостоятельно заняться приспособлением этого фрагмента к целостности своей жизни. Менее цельные люди в большей степени нуждаются в жизненном контексте, чтобы осознанный фрагмент был полезен.

Эффект самораскрытия

Самораскрытие рождает некоторые эффекты и помимо основного — передачи человеческой правды в жизненном контексте. Один из них состоит в доверии пациента — доверии не только относительно информации, но такое доверие, которое дает возможность наилучшим образом применять полученное: человек может как бы посмотреть сквозь это и найти, что ему нужно, за пределами того, что мы, как мы полагаем, даем ему. Людям обычно трудно проявлять четкость относительно того что им нужно или чего они хотят — когда терапевт осуществляет самораскрытие, пациенту не приходится высказывать, что именно ему нужно. Достаточно посмотреть сквозь то, что предлагается, и взять то, что понадобится. Я часто бывал сильно удивлен, когда позже люди говорили мне, что именно открылось им в фрагментах моего самораскрытия — это часто отличалось от того, что я намеревался им показать.

Самораскрытие может разбить барьеры и открыть общую человечность участвующих — все мы плывем на одном корабле. Однажды в группе алкоголиков я без всякого результата пытался применить мою гештальтистскую технику или что-нибудь еще. Люди смеялись надо мной или начинали разговаривать между собой. Насколько я мог видеть, мы были совершенно различны, прямо-таки противоположны во всех наших жизненных выборах. И вот в противоположности я увидел ключ. Если мы выбрали противоположные решения, то это было ответом на сходную проблему!

Я начал говорить о выборе еще в школе, между сохранением собственной индивидуальности вопреки давлению, или конформизмом. Хорошим в сопротивлении была надежда сохранить собственную личность, собственное единство, а плохим — социальные неудобства вплоть до правонарушений, приведших их в эту психушку. В конформизме хорошим было социальное принятие и вытекающие из этого блага, например моя ученая степень и то, что в отличие от них я сегодня буду ночевать дома. Дурным было то, что теряется чувство внутреннего единства. Я был готов рассказать им о цене конформизма: одиночестве, чувстве, что сам себя предал, потере внутренней части себя, преодоление которых заняло у меня многие годы. Я полагаю, что мне удалось привлечь их внимание, когда я рассказал, что такое "капитан отряда бойскаутов" — кем я был, ценой потери нескольких возможных друзей среди бунтовщиков. Так или иначе, они увидели, что наша точка сопротивления — именно в различии выбора по одному и тому же поводу, и что каждый выбор имеет свои плюсы и минусы, свои потери и свои приобретения. После этой встречи у нас возникла вполне эффективная группа, в том числе мы использовали многое из традиционной техники Гештальта.

Самораскрытие как способ жизни

Процесс самораскрытия моделирует сам себя: независимо от содержания, он показывает ценности и трудности открытой жизни в общине или обществе. Фриц Перлз был могущественным и эффективным терапевтом, но когда он выходил из комнаты, люди поворачивались друг к другу и пытались делать то же самое исходя из своих закрытых позиций. Возникала какая-то неприятная атмосфера, в которой все ждали возвращения мастера. Лучше, когда лидер, практикующий самораскрытие, выходит, остальные продолжают разговаривать: ничто не должно измениться.

Я бы не хотел оставить впечатление, что ролевое моделирование и самораскрытие предназначено для менее развитых качеств. Многим, конечно же, более всего хотелось бы услышать некий яркий анализ снов или какие-нибудь другие моменты техники. Но чаще всего приходилось слышать что-то вроде: "Да я не знаю — я просто начала себя лучше чувствовать и лучше понимать себя, когда увидела, как вы общаетесь с вещами…"

А кто, как вы думаете, получает больше всего от ролевого моделирования и самораскрытия? Правильно, терапевт. Как бы я ни любил традиционно гештальтистскую работу, меня больше затрагивает, и больше интересует человеческое во мне, — самораскрытие.

Этот последний раздел был написан как введение к предполагавшейся работе о сопротивлении в гештальт-терапии. Я с большим интересом писал это введение, но мне сразу же расхотелось планировать остальную часть статьи. Введение мне по прежнему нравится, так что вот оно само по себе.

Цель этой заметки двоякая: во-первых, рассмотреть понятие сопротивления в гештальт-терапии, чтобы прояснить пути более эффективного обращения с пациентами. Во-вторых, показать при этом нечто относительно природы и качества Гештальта, как я его понимаю.

Терапевтическое сопротивление — краеугольное понятие в психоанализе, и из этого развиваются его методы. Ему посвящены многие книги, любая конференция уделит ему достаточно внимания, и в повседневных разговорах оно тоже занимает свое место, обычно как объяснение неудач.

По сравнению с другими подходами в психотерапии, гештальтисты уделяют сопротивлению сравнительно мало внимания. Упоминание о нем есть в книге Перлза "Эго, Голод и Агрессия" (1947 г.) и его же книге с соавторами «Гештальт-терапия» (1950 г.). Однако в 800-стра-ничной книге "Пособие по гештальт-терапии" (Хатчер и Химельстайн, 1976 г.) лишь 5–6 раз упоминается это понятие, и то в основном в главе "Гештальт-терапия с точки зрения психоанализа". Если упоминание сопротивления и можно встретить в работах гештальт терапевтов, то лишь постольку, поскольку последние практикуют смесь Гештальта с психоанализом, а отчасти, может быть поскольку считают, что такое распространенное понятие должно найти свое место или может быть они знают чего-то, чего мы не знаем.

Я хочу выдвинуть предположение, что в гештальт-терапии нам не нужно это понятие, оно вносило бы путаницу в наше мышление. Это не имеет отношение к применению этого понятия в любых других школах психотерапии. Понятия существуют только в контексте, и в контексте гештальт-терапии нет необходимости и нет места для сопротивления, сколь бы ни было оно важным для психоанализа.

Прежде всего мы должны коснуться некоторых философских и лингвистических вопросов. В нашей жизни мы почти всегда имеем дело не с реальностью, а с ее описанием, и это в тем большей степени, чем более культурными мы становимся. Вещи, или процессы не существуют в готовой форме в природе, ожидая человека, чтобы получить свое название. Из аморфного потока физико-химических событий мы абстрагируем вещь называнием ее, причем эту объективацию, или абстракцию, мы осуществляем весьма различными путями. Часто наши способы основываются на очевидных практических соображениях. Так, в эскимосском языке есть восемь различных слов для льда, отражающих практически значимые различия: насколько быстро он замерз, насколько он толст и пр. У нас есть только одно слово, а в древне-ацтекстком языке было одно слово для льда, снега, мокрого снега и града — для жителей субтропиков вполне достаточно.