Гетто в огне
Шрифт:
В первый день депортации были вывезены 2 000 заключенных центральной тюрьмы, в т. ч. несколько сотен схваченных на улицах нищих и бездомных.
Днем прошла встреча нашей «пятерки» с инструкторами. Было решено, что ввиду отсутствия оружия и невозможности оказать сопротивление, надо постараться спасти от высылки как можно больше людей. Мы надеялись, что контакты, налаженные некоторыми благотворительными организациями с членами еврейской полиции, отвечавшей за депортацию, могут оказаться полезными. Однако, еще до окончания встречи, не успев выработать план действий, мы узнали, что немцы и украинские националисты окружили квартал между Мурановской и Ниской улицами. Они действовали по четкому плану, в котором учитывались даже «технические детали». Уже схвачены более 2 000 человек, то есть, недостающее количество для выполнения дневной нормы — 6 000 человек в день. По поступившей информации брали всех без исключения, даже тех, кто имел удостоверения о занятости на немецких предприятиях (именно в это время погиб Л. Розенштейн). Таким образом, наши планы оказались нереальными.
На следующий день, 23 июля, состоялась встреча Комитета, на которой были представлены все партии. Наша группа, поддержанная только hа-халуц и hа-шомер, настаивала на активном сопротивлении. Но общественное мнение было против нас. Большинство все еще считало подобные действия провокационными и полагало, что, депортировав запланированное количество, остальное гетто оставят в покое. Они уже руководствовались исключительно инстинктом самосохранения и готовы были пожертвовать другими ради спасения собственной шкуры. Кроме того, никто все еще не верил, что депортация означает неизбежную смерть. Фашисты, как видим, преуспели в раскалывании еврейской общины на две группы — тех, кто уже обречен, и тех, кто еще надеется остаться в живых. В дальнейшем немцы будут, шаг за шагом, использовать этот метод разобщения и стравливания, заставляя одних евреев из чистого шкурничества посылать на смерть других.
В течение первых дней «акции» Совет партии заседал непрерывно (Оржех, Абраша Блум, Берек Шнайдмиль, Соня Новогродская, Бернард Гольдштейн, Клог, Пав, Грилак, Мермельштейн, Терц, Войланд, Русс, Марек Эдельман, и товарищи от польских социалистов). Мы ожидали, что в любой момент может придти оружие. Наши молодежные группы были в полной готовности. Три дня, пока мы надеялись его получить, все группы ожидали приказа в местах сбора. Все волновались, предчувствуя схватки с задействованной в «акции» еврейской полицией.
На второй день «депортации» председатель Юденрата, Адам Черняков, от безысходности покончил жизнь самоубийством. Он, несомненно, знал, что «депортация на Восток» фактически означала смерть сотен и тысяч людей в газовых камерах, и отказался брать на себя ответственность. Однако мы считали тогда, что он не имел права так поступать. Мы думали, что, он — единственный человек в гетто, обладавший властными полномочиями — обязан был сказать общине всю правду, а также распустить еврейские административные органы, в первую очередь, еврейскую полицию, юридически подчиненную ему.
В тот же день вышла листовка «Начеку», в которой мы призывали жителей не идти на депортацию добровольно, оказывать сопротивление. «Помощи ждать неоткуда, — писал в листовке Оржех, — значит, нет смысла покорно ожидать и прятаться. Мы должны сопротивляться всеми средствами, какие имеем!» Эта листовка, изданная трехкратным тиражом, распространялась по всему гетто на четвертый и пятый день депортации.
Все, что мы могли сделать, это понять сами и с фактами в руках объяснить другим, что ожидает транспорты, уходящие из гетто. Залман Фридрих (Зигмунд) решил проследить путь одного из транспортов «на арийской стороне». Его поездка «на Восток», продолжалась три дня. Выйдя из гетто, он установил контакт со служащим железнодорожного терминала Варшавы Данциг (Гданьск), работавшего на ветке Варшава-Малкиния. Они вместе проехали по следу эшелона к Соколову (за один перегон от Треблинки), где Зигмунд разговаривал с местными железнодорожниками. Заплатив им за информацию, он выяснил, что каждый день товарный состав, везущий людей из Варшавы, следовал в направлении Треблинки и неизменно возвращался пустой. Никаких транспортов с продовольствием в этом направлении они не замечали. Гражданским лицам приближаться к железнодорожной станции Треблинка было запрещено.
Следовательно, люди, привезенные в Треблинку, уничтожались где-то поблизости. Кроме того, на следующее утро Зигмунд встретил двух беглецов из концлагеря. Это были два совершенно голых еврея, которых он встретил на рынке в Соколове и узнал от них все детали ужасной бойни. Одним из них был наш товарищ Валлах, который изложил свои свидетельские показания в письменном виде.
После возвращения Зигмунда мы выпустили вторую листовку «Начеку» с подробным описанием происходящего в Треблинке. Но даже после этого община отказывалась верить правде. Люди просто закрывали глаза на неприятные факты и «опровергали» их, как только могли.
Тем временем немцы, не мудрствуя лукаво, подготовили новый пропагандистский трюк. Они предлагали по три килограмма хлеба и по килограмму мармелада каждому, кто добровольно зарегистрируется для «отправки». Пропаганда и голод предопределили действенность этой приманки. Желающих оказалось более чем достаточно. Этот пропагандистский трюк нейтрализовал все наши предупреждения о газовых камерах («если убивать собираются — зачем же хлеб раздают?»). Голод — самый сильный аргумент, три пышных и пахучих буханки хлеба заслонили весь горизонт. Их вкус, который каждый мог ощутить во рту, прямиком вел от дома до «Умшлагплац» [5] , где формировались транспорты. Такой знакомый и уже давно забытый запах, мешал осознать очевидное. И вот — сотни людей по нескольку дней томились в ожидании депортации. Столько людей, жаждали получить три килограмма хлеба, что число депортируемых возросло вдвое и транспорт не справлялся с ежедневной перевозкой 12 000 человек.
5
«Перевалочный пункт» (нем.).
Петля вокруг гетто затягивалась. Спустя некоторое время так называемое «Маленькое гетто» (район улиц Тварда и Пахска) был полностью очищен от жителей. Через десять дней все «добровольцы», детские дома («Дом сирот Корчака»), и беженцы были отправлены, и началась системная «блокада» городских кварталов и улиц. Люди с пакетами переходили от улицы к улице, пытаясь предугадать район очередной облавы, чтоб удрать оттуда.
Жандармы, украинская и еврейская полиция действовали скоординированно. Их роли были четко распределены. Жандармы оцепляют улицы; украинцы, внутри оцепления, окружают выбранное здание; еврейский полицейский обходит внутренние дворы и созывает всех жителей. «Все Евреи должны выйти из дома. Разрешается взять с собой 30 килограммов багажа. Оставшиеся внутри зданий будут расстреляны…» Приказ повторяется. Люди стекаются из всех подъездов. Нервно и поспешно надевают, что сочли подходящим. Некоторые только встали с постели, другие несут, что могут унести: ранцы, пакеты, горшки и кастрюли. Окидывают друг друга испуганным взглядом. Сбылись наихудшие опасения. У дороги, перед домом, их сгоняют в группы. Не позволяют разговаривать, но они все еще пытаются разжалобить полицейских. Группы объединяют в одну колонну. Жандарм с винтовкой подзывает случайного прохожего, который слишком поздно сориентировался, не успел вовремя уйти с обреченной улицы. Еврейский полицейский заталкивает его в колонну. Если полицейский сохранил хоть каплю совести, он прячет огрызок бумаги с адресом семьи жертвы, чтобы сообщить им…. Теперь здания пусты, входы в квартиры приоткрыты, согласно инструкциям, украинцы делают беглый поверхностный осмотр. Они открывают закрытые двери ударом тяжелых ботинок или прикладом винтовки. Два-три выстрела возвещают о смерти тех немногих, кто не подчинился приказу и остался в доме. «Блокада» закончена. В чьей-то покинутой квартире на столике остывает недопитый стакан чая, и засыхает кусочек хлеба.
Люди из еще не «блокированной» области отчаянно ищут в окруженной украинскими и еврейскими полицейскими колонне родственников и друзей. Колонна медленно движется по улицам. Позади реквизированные «рикши» везут на телегах стариков и детей.
Это — долгий путь к «Умшлагу». Оттуда, с конца улицы Ставки, их повезут спецтранспортом. В высоком заборе, окружающем площадь, есть один узкий проход, который охраняется жандармами. Через этот проход колонна беспомощных, обессиленных людей проходит внутрь. В руках у каждого бумаги: рабочие удостоверения, удостоверения личности. Жандарм при входе бегло осматривает их. «Rechts» — жизнь, «Linкs» — означает смерть. Хотя каждый заранее знает тщетность попыток повлиять на выбор, он все же пробует продемонстрировать собственную полезность для немецкой промышленности, немецкого хозяина и надеется услышать «Rechts». Жандарм не реагирует и не слушает. Иногда требует показать руки. Он выбирает молодых, иногда — блондинок, утром отдает предпочтение низкорослым; вечером — высоким. «Linкs», «Linкs», «Linкs».
Человеческий поток заливает площадь и три больших трехэтажных здания бывшей школы. Здесь держат много людей «в резерве», на случай, если не доберут норму следующих четырех дней. Четыре или пять дней они ждут загрузки в товарные составы. Люди заполняют каждый сантиметр свободного пространства, здания, пустые комнаты, прихожие, лестницы. Слизистая грязь хлюпает на полу. Ноги на каждом шагу погружаются в человеческие экскременты. Запах пота и мочи перехватывает горло. В оконных проемах нет рам, а ночи холодные. Некоторые одеты только в ночные рубашки или халаты.
На второй день от голода начинает подводить живот и люди бьются в болезненных судорогах, от жажды трескаются губы. Никто уже не вспоминает про три буханки хлеба. Потные от лихорадки дети лежат на руках матерей. Люди усохли, сжались и посерели. Дикость, безумие и ужас появились в глазах. Они выглядят бледными, беспомощными, отчаявшимися. Рухнули все иллюзии на пороге страшного последнего дня, мысль о котором гнали и считали невероятной. От кошмара происходящего гудит в груди, перехватывает горло, давит на глазные яблоки, рот раскрывается в беззвучном крике. Старик умоляюще и лихорадочно цепляется за незнакомых людей, стоящих рядом. Бессильная, страдающая мать прижимает к себе троих детей. Каждый хотел бы закричать, но некому услышать вопль, Нечего ждать, не о чем думать. Каждый сидит в своем углу, на мокром полу в грязи и экскрементах. Воздух становится все удушливее из-за вони тысяч тел. Внезапно понимаешь, что все потеряно, что ничего нельзя сделать, что приближается конец.
Возможность покинуть «Умшлаг» все же существовала. Но она была мизерной, каплей в море. Немцы сами создали эту возможность, когда передали в распоряжение «Умшлага» детскую больницу Малого гетто и открыли станцию неотложной помощи тем, кого приговорили к смерти. Ее персонал сменялся дважды в день, утром и вечером. Все сотрудники были одеты в белые халаты и имели рабочие удостоверения. Достаточно было украсть белый халат, чтобы сойти за доктора или медсестру. Некоторые медсестры брали детей и выводили, выдавая за своих. Со взрослыми было сложнее. Их можно было послать на кладбище или в больницу для взрослых, но только с разрешения немцев. Таким образом, здоровых людей вывозили из «Умшлага» в санитарных машинах и в гробах. Через некоторое время, немцы начали проверять санитарные машины и состояние «больных». Поэтому, чтобы предъявить бесспорное доказательство, тех стариков и женщин, чья смерть временно откладывалась, отводили в укромную комнату и там им ломали ноги, без анестезии.
И еврейская полиция тоже «помогала» выйти, за огромные деньги, золото и драгоценности. Спасенные (их число было мизерным), обычно вскоре вновь оказывались в «Умшлаге» и, в конечном счете, отправлялись в тот же роковой путь в тех же железнодорожных вагонах, что и остальные жертвы.
Но люди прилагали невероятные усилия, чтобы вырваться из толпы обреченных. Они цеплялись за халат проходящей медсестры, надеясь укрыться за ним и проскользнуть в дверь, охраняемую еврейским полицейским.
Отец упрашивает, чтобы, хотя бы его ребенка поместили в больницу… Доктор Анна Брауде-Хеллер, главврач больницы Бернсон и Бауман, берет его из рук отца и принимает, несмотря на возражения охраны.
Элена Цзефнер, оказавшаяся в «Умшлаге» после очередной облавы, и там умиравшая, также была помещена в больницу нашими товарищами и при первой же возможности покинула ее со справкой от доктора.
Янек Строз, когда его выводили из корпуса, был задержан еврейским полицейским. Он претворился умалишенным, но мы уговорили полицейского пропустить Янека за спиной жандарма.
Бывали случаи, когда наш человек, посланный в «Умшлаг», чтобы спасать других, сам оказывался в числе обреченных. Такая участь постигла одного из самых храбрых — Самека Костринского, он попал в западню и погиб вместе с депортированными.