Чтение онлайн

Он уселся на пол, придвинул поближе свечу и разложил перед собой окаянную рукопись.

«Железное кольцо страсти все сильнее охватывало и сжимало их обоих, как может схватывать старый медведь вековую сосну…»

Резким движением пера Серафим перечеркнул всю фразу, чтобы на ее месте вписать новую, — и сразу время помчалось, обтекая его со всех сторон, остались забытыми и редакция, и ее посетители, и дневная безалаберная жизнь, а в голове плыли и вспыхивали огненными шарами прекрасные слова и фразы, живой водой струились на бумагу, окропляя каждую ее пядь.

Одной капли хватит на целую страницу, одна капля вдохнет в нее жизнь — он, Серафим, призван холить, одушевляя, мертвое и будет занят этим долгое-долгое время, покуда еще пишут такие статьи, и он их выправит, поставит на ноги, выходит, точно заботливая нянька, и никто не будет об этом знать — пусть, ведь должен же кто-то на земле лакировать дурное, необходимое тем не менее людям, такова его работа, его долг, черт побери, а, как известно, даже великий лакировщик людям должен быть неведом, чтобы они не разочаровались в своих силах, — пусть, бог с ними…

Часы молчали, вдребезги разбитые, и кукушка не куковала, и двенадцать апостолов не шли чередой, за окном стояла иссеченная дождями темень — к тусклому, промозглому рассвету медленно катилась ночь, а кот все сидел на диване и топорщил усы, ловя сигналы из тридевятого царства, тридесятого государства, которое теперь совсем уж рядом, в этом удивительном и прекрасном мире вокруг, и виновато глядел в спину Серафиму — «что поделаешь, помехи, хозяин, помехи…

Он пришел встречать Покровского на вертолетную площадку, но представляться не спешил. Сидел на камне у дальнего края поляны, жевал сухую былинку, перебрасывая ее из одного угла губ в другой, и безучастно наблюдал за высадкой.

Гость неумело выбрался из вертолета, обеими руками принял от пилота невероятных размеров саквояж, не удержал, уронил, сам чуть не упал. Кое-как ухватив саквояж за одну ручку, он уже не пытался его поднять, потащил волоком по траве — лишь бы побыстрее и подальше от свистящих над головой лопастей. Вертолет, казалось, желал того же — побыстрее, подальше и, едва избавившись от пассажира, обрадованно взревел, рывком оттолкнулся от грунта, в горбатом полете, даже не набрав высоты, умчал к горизонту. Оглушенный, встрепанный воздушными вихрями, гость все еще куда-то волок непосильный багаж, оставляя за собой широкую полосу примятой травы. «Чем это так загрузился? Должно быть, приборы», — предположил Карпов, неторопливо направляясь к прибывшему.

Он обманулся в своих ожиданиях. Прежде ему не доводилось иметь дело с учеными. Покровского не знал ни в лицо, ни по фотографиям, и, когда по рации предупредили, что прилетит доктор, физик, профессор да еще громкий лауреат, воображение нарисовало нечто солидное, внушительное, крупногабаритное. А тут: сухонький, тощенький, какой-то недокормленный, а рядом с брюхатой сумкой — совсем гном, сам мог бы в нее вместиться.

— Дайте-ка мне, — предложил, подойдя, Карпов, но опоздал с помощью. При очередном рывке лопнула ручка, тут же, не выдержав варварского обращения, разошлась застежка-молния, и из саквояжа, раскатываясь во все стороны, посыпались консервные банки. («Вот так приборы!») Ничего больше не было. Только консервы. В великом множестве.

Подняв одну из банок, Карпов прочел: «Завтрак туриста».

Профессор-гном бросился собирать, руками и ногами пытался согнать консервное стадо в кучу, но у него ничего не получалось. Банки увертывались, выскальзывали и разбегались еще дальше.

— Да оставьте вы их! — остановил его Карпов. — Никуда они не денутся.

— И правда, — неожиданно легко согласился гость. — Куда им деться!

— Я потом солдат пришлю, подберут, — пообещал Карпов.

— Совсем не обязательно, пусть себе… Не нужны они мне. Это все жена…

Покровский осекся и беспомощно-виновато посмотрел на Карпова: я сморозил глупость, да? Вы уж милостиво простите. Здесь, конечно, не место поминать домашних, как-то вырвалось; хотелось объяснить, откуда — будь они неладны! — эти консервы. Он их и пробовать никогда не пробовал, не знает даже, какие на вкус. Отказывался, сопротивлялся, да женщин разве переспоришь: жена и слышать не хотела, из дома не выпускала — бери, и все! — иначе никуда не поедешь. Почему-то решила, что он здесь с голоду…

— С голоду мы вам умереть не дадим, — Карпов с невольной жалостью взглянул на заморыша-лауреата: много ли такому надо? — А жена знает, где вы и зачем?

Гость не ответил, но вопрос заставил его подобраться, напомнив о чем-то, что одно только и могло занимать его мысли.

— Это далеко отсюда? — напряженно спросил он.

— Не очень. Хотите сразу туда?

— Как вы считаете? Может, пока…

У профессора был такой вид, будто над ним все еще сновали вертолетные лопасти и он не знал, куда от них деться. Даже голову вобрал в плечи.

— Успеется, — сказал Карпов. — Устроитесь, отдохнете, потом можно и туда.

С гостем ему все стало ясно. Уводя его с вертолетной площадки, он пнул в сердцах подвернувшуюся под ноги банку консервов, словно она в чем-то была виновата.

На подходе к лагерю их встретил рослый детина в выцветшей гимнастерке и яростно нагуталиненных сапогах. Приблизившись, он замялся, не зная, к кому обратиться, потом все-таки решил, что гость слишком жидковат, чтобы брать его в расчет, и, развернувшись к Карпову, начал было докладывать. Карпов прервал его:

— Собери, Гуськов, всех, кто есть, — распорядился он и повел Покровского по лагерю.

Собственно, какой там лагерь! На расчищенной от кустарника поляне вразброс стояли три армейские палатки, обложенные понизу подсохшим дерном. Одна — человек на десять, две другие — поменьше. Над самой крайней нависала антенна.

— Там у нас рация, — пояснил Карпов. — Прошу сюда.

Он подвел профессора к ближайшей палатке, откинул полог.

При своем росте Покровский вошел, не сгибаясь, как в дверь.

Избалованный городским комфортом и не бывавший даже в сельской избе, он со жгучим интересом экскурсанта оглядел скудную обстановку походного жилья. Складной пластиковый стол, к нему такой же стул, по бокам две тщательно заправленные раскладушки, и между ними в изголовье — поставленный на попа деревянный ящик, служащий, видимо, тумбочкой.

И все это — надо же! — симметрично расставлено, аккуратно уложено, нигде ни соринки, ни морщинки, ничто не торчало и не выпирало. Солнечный свет и тот, проникая сквозь плотную палаточную ткань, терял природную лучистость, лил ровно, чинно — сплошной охровый плафон.